Вытащи меня из омута

Простились без тоски,

друг другу не грозя,

при жизни не враги,

по смерти не друзья.

Иногда мне казалось, что Алан вообще не умеет расслабляться. Он сидел напротив, облокотившись локтем на столик, и пил виски так, будто это была вода. Ровно, спокойно, без желания утопить что-то внутри — но я видел, что именно этим он и занимался. Артур сидел в кресле с пивом, закинув щиколотку на колено и лениво покачивая второй ногой. Он излучал спокойствие, но не показное — настоящее, умиротворяющее. Сделал глоток, наши взгляды столкнулись, и что-то внутри сжалось. Я отвёл глаза в бокал с красным вином. Мы сидели в баре на первом этаже отеля у Дворцовой площади — там, где Алан собирался ночевать. Он предложил выпить, и ни я, ни Артур не смогли отказаться: день был адским. Я чувствовал дикое разочарование и в себе, и в происходящем. Я ведь правда пытался сделать всё правильно, помочь Лизе, а она обвинила меня в таком… Мне уже названивал Иннокентий Павлович, но я сбрасывал — не хотел снова погружаться в эту вязкую грязь. Пил терпкое вино, чувствуя, как оно оставляет тёплое послевкусие и лёгкое опьянение в голове. — Вот и ещё один день прошёл, — сказал Алан, ставя стакан на стекло. — И нахуй он пошёл. Артур оторвался от телефона, мы переглянулись и засмеялись. Мы будто бы должны были быть разбитыми, но почему-то становилось легче. Алан улыбнулся только краешком рта, будто тень улыбки пробежала по лицу. Я до этого вообще не видел, чтобы он хоть раз улыбнулся. — Надолго ты из столицы к нам? — спросил я, откидываясь на кожаную спинку дивана. Тело гудело от усталости. — Нет. На выходные, — ответил Алан, запив хрипоту виски. — Клиент наставника здесь, помогу с документами. — Спасибо, что… — Хватит, — перебил он, глянув на бармена и жестом попросив повторить заказ. — Ещё хоть раз меня поблагодарите — передумаю помогать. — Ты Робин Гуд, — сказал я. — Я Алан Соу Соу. Мы с Артуром тихо рассмеялись, пряча улыбки в бокалах. В баре было почти слишком тихо. Кроме нас — только пара женщин в дальнем углу. Когда официант принёс Алану новый стакан со льдом, тот попросил прибавить музыку. Парень на секунду замялся, но кивнул и ушёл. — Ты откуда, кстати? — спросил Артур. — Из Владика. — Востока? — предположил я, слишком наивно даже для себя. Артур усмехнулся. — Кавказ. Владикавказ. Я думал, это очевидно, — Алан поднял густую бровь, и в его чёрных глазах блеснуло что-то живое, едва музыка стала громче. — Наконец-то. А то реально уснуть можно было. — Ты вообще не выглядишь как человек, который любит вечеринки, — сказал Артур, убирая телефон в карман и раскидывая локти на подлокотники. — Сколько тебе? — А сколько бы дал? — Алан чуть улыбнулся, глядя в большое окно: снаружи расхаживали редкие прохожие, качался куст от ветра. — Судя по твоей невъебенной серьёзности — лет тридцать, — сказал Артур, покачивая бокал с пивом. — Но выглядишь младше. — Мне двадцать пять будет. — Ты младше меня? — удивился я. Искренне. Я бы дал ему двадцать восемь минимум. Он производил впечатление человека сильного, собранного — а такие люди редко позволяют себе быть слабыми. Иногда даже не замечают, что вся их жизнь — сплошная попытка не развалиться. Артур сидел чуть поодаль, и я видел, как он уходит в мысли. Хотел коснуться его ногой, но расстояние не позволяло. Я сжал бокал в пальцах, долго не отводя от него взгляда. Телефон завибрировал. Алан ответил, разворачиваясь к окну и холодно бросив «алло». Я поймал взгляд Артура и жестом пригласил его пересесть ко мне. Он поднялся, аккуратно переступил дорогой ковёр и сел рядом. Мне нравилась его простота на фоне дорогой напыщенности интерьера, его улыбка до ямочек, его запах. Он коснулся моего плеча своим, и я опустил взгляд — его пальцы легли на мою ладонь. Я не удержался — посмотрел на него прямо. Его разбитая переносица заживала медленно. На губе — ранка, похожая на мою. Я сделал глоток вина, он — пива. Взгляд не отпускал. — Ты ко мне не поедешь? — прошептал я так, чтоб только он услышал. — Мне же к Палычу. Я выдохнул. Желание накрывалo волной. То, как он облизывал губы после пива, как двигал пальцами по подбородку… Казалось, что ещё немного — и меня сорвёт. — Ладно, — пробормотал я, допивая вино, пытаясь проглотить и алкоголь, и нарастающее напряжение. — Зря я ближе к тебе сел, — сказал он негромко. — Почему? Он перевёл на меня взгляд и чуть повернул голову набок. Мы молчали, слушали как фон — голос Алана по телефону. — Блядь, Яна… Когда ты спрашиваешь «можешь говорить?», это значит, что пиздец уже случился… Что ты сделала? Зачем ты брала мою машину?.. Царапина? Скинь фото просто!.. Да фотографию, зачем описывать... — Алан выдохнул, зажимая переносицу. Он сбросил вызов, и это было первое настоящее раздражение, которое я увидел на его лице. Он отпил виски, не сводя взгляда с телефона. Когда тот завибрировал снова — усмехнулся с истеричным оттенком. — Зацените, — он протянул телефон вперёд. Мы с Артуром синхронно подались к экрану: на фото красовалась огромная вмятина на заднем бампере чёрной иномарки. — Нихуя, — сказал Артур. Я только поднял брови и спросил: — Кто-то пострадал? — Да, — кивнул Алан, блокируя телефон и отбрасывая его на диван. — Я пострадал. Вот как, блядь, можно с этим человеком разговаривать? Ты ей что-то объясняешь, она кивает — и делает наоборот. — Это жена твоя? — спросил Артур. Я подлил себе вина, но поглядывал на Алана — впервые он выглядел… не защищённым. — Хорошую вещь браком не назовут, — Алан подпёр подбородок кулаком, и скулы на секунду дёрнулись от того, как он стиснул зубы. — Давайте, — Артур поднял бокал с пивом, ожидая того же от нас. Мы чокнулись — звонко, почти дружески — и каждый отпил свой напиток. Разговор понёсся сам собой. Артур удивлял количеством историй: жестикулировал, то откидываясь на спинку кресла, то выпрямляясь и показывая руками какие-то детали. Алан прятал улыбку за стаканом виски, но глаза выдавали — ему хотелось рассмеяться. Я же давно перестал сдерживаться. Бутылка вина закончилась, и я только сейчас понял, что допил её сам. Хотелось ещё, взгляд искал бармена, но Артур положил ладонь мне на колено, посмотрел серьёзно и мягко повторил: «Подожди. Тебя сейчас накроет сильнее». И я это знал — но остановиться было невозможно. Будто если я перестану пить хоть на минуту, этот редкий теплый момент исчезнет, разобьётся на слишком трезвые, слишком ясные и слишком тоскливые осколки. Алан ушёл в туалет, кажется. Я наклонился вперёд, опираясь локтями на колени, и встретился взглядом с Артуром. Его голубые глаза были чуть прищурены — от смеха, от усталости, от чего-то ещё. Я сказал его имя тихо. Он — моё. Между нами будто накапливался разряд — в воздухе, в коже, в дыхании. Я приближался к его лицу медленно, как будто никогда раньше не целовал. Он — ко мне. И когда наши губы встретились, всё вокруг поплыло. Его запах ударил в голову. Я провёл пальцами по его щеке, шее, отвечал на поцелуй, а в голове мелькали только вспышки — желаний, идей, порывов. Если бы мы здесь были одни — я бы… Чёрт, надо было взять себя в руки. Я отстранился, наблюдая, как он большим пальцем вытирает кровь с потрескавшейся губы после нашего поцелуя. Он был слишком неуместен для этого глянцевого интерьера — в худи, с мокрым капюшоном, со ссадинами — но мне хотелось, чтобы он стал снова уместен в моей спальне. Какой же я пьяный. Зачем я пил это чёртово вино? Я даже не заметил, как Алан вернулся. Он был всё так же собран, только чуть чаще усмехался уголком губ. Мне хватило наглости встрять в разговор, задав нелепый, слишком громкий вопрос: — Слушай, а на Кавказе геев с горы сбрасывают, правда? Алан вскинул бровь, пожал плечами: — Я из Южной Осетии. Там геев не любят, да. Многие живут двойной жизнью — особенно если переезжают в большие города. Во Владике осетины такое не одобрят. Ради безопасности лучше молчать. Про саму Южную Осетию я уже вообще не говорю. — Повезло тебе, — выдохнул я, язык немного заплетался. — Что ты… ну… нормальный. Не приходится жить двойной жизнью. Алан молча смотрел. В этом молчании что-то поменялось — будто я попал пальцем точно в нерв. Он видел нас. Он всё понял с первого взгляда. Но почему мы делали вид, что нужно что-то скрывать? Мы же не во Владикавказе. — Ладно, — поднял я руки, — ясно. Ты и это не одобряешь. Нетрадиционные отношения. Он не ответил сразу. Несколько секунд перекатывал стакан в пальцах, и тишина между нами стала тяжелее, чем нужно. Я заметил, как он — будто случайно — большим пальцем коснулся металлического кольца на пальце. Лёгкое движение. Раз. Второй. Ещё. Совсем не случайно. — Ты давно женат? — осторожно спросил я. — Не женат ещё. Обручены. У нас после помолвки кольца носят оба. — А, ну не суть… — я откинул руку на подлокотник, а другая всё ещё лежала на колене Артура. Я тут же одёрнул. Что ж меня так штырило от вина? — Вы даже не поженились, а она уже твою тачку разъебала? — усмехнулся Артур и принял от официанта новый бокал пива. Официант ловко собрал наши пустые стаканы со столика на поднос. Я представил, как пытаюсь встать и сделать то же самое — наверняка бы всё разбил и рухнул сам. — Мы просто… вместе. Проще, чем поодиночке, — сказал Алан, залпом допивая виски. — В смысле? А как же… ну… чувства? Какой смысл тогда? — вырвалось у меня. Он поставил стакан. Улыбнулся коротко, но пусто — так улыбаются люди, которые просят не задавать вопросов, но при этом сами хотят, чтобы их спросили. — Привычка. Он сказал «привычка» так, будто это означало «рана». Я знал достаточно, чтобы понять: дело не в формальности. Это — о человеке, которого он продолжает любить, хотя тот давно ушёл. О человеке, которого он продолжает ждать, хотя тот не просил ждать. О человеке, которого он не видит уже годы. — Разошлись? — спросил я, мягко, будто проверяя, выдержит ли он ещё один шаг. Артур удивлённо посмотрел на меня, но молчал. — Да. Он улетел, — спокойно ответил Алан. И снова взял стакан — уже новый. — Так было лучше. — Он?! — слишком громко отреагировал Артур, и я пнул его локтем, чтобы тот не ломал мне хрупкий момент откровенности. И то, что он сказал «так было лучше», значило лишь одно: лучше — для того, кого он любил. Не для него. Алан сделал глоток — резкий, будто обжёгся. Слова прозвучали спокойно, но за этой спокойной фразой стоял оглушающий внутренний шум — слишком много несказанного. Я знал этот шум. Так звучат голоса прошлого, которые лучше было бы забыть, но они продолжают жить в тебе. — Ты скучаешь? — спросил я тихо. Он посмотрел так, будто услышал вопрос, которого боялся. — Нет, — сказал он. И в ту же секунду стало ясно, какую тяжесть он вкладывает в это «нет». Она была тяжелее любого «да». — Человек живой, — добавил он после паузы. — Всё хорошо. У него теперь новая жизнь. Без меня спокойнее. Голос дрогнул едва заметно — на грани слышимости. Для стороннего человека это было бы ничто, но для меня — очевидно. Так ломаются те, кто любит слишком сильно, чтобы держать. Мы молчали. Музыка тихо хрипела на фоне. Алан смотрел куда-то в бок — туда, где, казалось, когда-то сидел другой человек. — А невеста? — спросил я. Он даже не удивился — словно знал, что я увижу больше, чем должен. — Яна… — Алан усмехнулся. — Она правильная. Добрая. С ней спокойно. Иногда чудит, но… Мы могли бы жить. Наверное. Пальцы снова коснулись кольца. Он говорил просто, но в каждой фразе чувствовалось нечто слишком личное — будто он впервые произносит это вслух. Я смотрел на него и ловил неожиданную параллель: Артур тонет в тяге к лёгкости, в пустоте между дозами. Алан — в любви, которая не умирает, даже если тот, кого он любит, давно уехал и, кажется, живёт спокойно, счастливо, без него. Хрупкость — разная по природе, одинаковая по боли. Он допил виски, поставил стакан. — Знаешь, Мир, иногда самое честное, что можно сделать для человека, — уйти. Чтобы ему жить не мешать. Он не смотрел на меня, но я видел: говорит не обо мне. И не о себе. О нём. О том, кого любил. — И ты правда думаешь, что он счастлив? — спросил я. Алан медленно выдохнул, будто пытался этим выдохом отпустить то, что всё равно держало. — Думаю, он имеет право на спокойствие. А я… я умею жить и без него. Ну, почти. Слова ударили — как фраза Артура «я привык» про боль. Сильные люди — самые сломанные. Просто они умеют прятать трещины под спокойным тоном. Я впервые понял: он держится не потому, что ему легко, а потому что если он не будет держаться — всё рухнет. — Ты пробовал… снова? — спросил я. Алан усмехнулся — коротко, почти нежно, будто смеялся над собой: — Пробовал. Девушки хорошие попадались. Но я сравнивал. Всегда. А это самое подлое. Ты как будто берёшь человека… и примеряешь его на чужую тень. Он замолчал. Долго. Потом тихо добавил: — Я больше никого так не полюблю. И хорошо. Не всем везёт повторно. Он снова стал привычным Аланом: спокойным, собранным, чуть отстранённым. Но теперь я видел — за этим спокойствием глубокая трещина, которую он никому не показывает. Артур какое-то время молчал, но, кажется, почувствовал, что нужно вернуть лёгкость. Он начал рассказывать свои истории; Алан слушал с полуусмешкой, делая вид, что всё нормально. А я не мог улыбнуться. Я настолько проникся его болью, что к горлу подкатил ком. Я избегал его взгляда, смотрел в пустой бокал, в окно, в потолок — куда угодно, лишь бы не увидеть эту разбитую силу. Вскоре мы пожали Алану руку, и он ушёл в номер. А я стоял с Артуром под моросью, ожидая такси, и не мог вдохнуть полной грудью. Было больно. Не за себя — за него. За слишком многих. Артур взял моё лицо в ладони, будто чувствовал моё настроение, уткнулся лбом в мой, и мы стояли под моросящим дождём, просто ловя тепло дыхания друг друга. Я медленно опустил веки, позволяя тяжести выйти из груди вместе с выдохом. Рядом с ним становилось легче — почти спокойно. — Что ты делаешь со мной, Артур? — Просто держу тебя, — ответил он тихо, сквозь шум улицы и ветра. Пальто на мне оставалось мокрым, и плечи всё ещё подрагивали от холода. — Пожалуйста, поехали со мной. Последний раз, — попросил я шёпотом, приоткрывая глаза и встречаясь с его светлыми, почти сияющими зрачками под жёлтым светом фонарей на пустой площади. — Помнишь, я говорил, что ни разу не был в Эрмитаже? — он качнул головой в сторону музея, который через площадь светился, будто золото под прожекторами. — Помню, — кивнул я. — Я бывал. И ты круче. — Ты украл мой подкат, — усмехнулся он, и я тоже не удержался. Я подался вперёд и столкнулся с его губами — резко, почти отчаянно. Его рука легла на мой затылок, пальцы скользнули в волосы, и расстояние между нами исчезло. Кровь будто пошла быстрее. Мне уже не было холодно, и пьян я был только его поцелуями. Пальцы сжимали его куртку, пока он целовал глубже, шире, сильнее. Его язык был таким тёплым, что я чувствовал, как внутри поднимается жар. Внизу живота всё начинало тянуть — приятно, настойчиво. К счастью, до моего дома было всего десять минут. В такси я сел на переднее сиденье, будто это могло скрыть дрожь в руках. Он — сзади, тихий, ещё тёплый от наших поцелуев. В салоне стояла густая тишина, только шины шуршали по мокрому асфальту. И как назло — или как будто специально — мы подъехали к Дворцовому мосту ровно в тот момент, когда его начинали опускать. Было 2:55. Такси медленно продвигалось к набережной, а над Невой две огромные створки сходились друг к другу — плавно, величественно, как крышки древнего сундука. Металлические фермы блестели от дождя, под ними гудели механизмы — низко, протяжно, будто мост тяжело вздыхал. Встречные огни отражались в реке длинными золотыми полосами. На секунду показалось, что движется не мост, а сама вода дрожит под ним. Я смотрел вперёд, но всё внимание неизбежно тянулось назад — к Артуру. К тому, как он, вероятно, сидит, сжимает руки на коленях, всё ещё дышит чаще после наших поцелуев. Мост окончательно опустился — большой, уверенный, будто ничего особенного не произошло, — и машина поехала дальше. А во мне всё, наоборот, было открыто, распахнуто, нарушено. Будто этот мост опускался не перед нами — а внутри меня. Чтобы дать пройти тому, что я так долго держал запертым. Когда подъездная дверь захлопнулась за нами, её гулкое эхо будто подхватило и размножило наши поцелуи. Его руки сразу нырнули под это уже ненавистное мне пальто, промокшее сегодня дважды, и добрались до живота. Пальцы были тёплые — словно он специально согревал их, чтобы касаться меня так. Его рот скользнул по моему подбородку вниз. Я откинул голову, ловя воздух в темноте, будто его там едва хватало. Глаза беспомощно метались по потолку, ища хоть одну деталь, на которой можно удержаться, — но вокруг была одна сплошная чёрная пелена. Словно я ослеп не от отсутствия света, а от того, как сильно меня накрыло. Ладонь Артура легла мне на шею, мягко фиксируя, а его губы впивались с другой стороны — горячо, настойчиво. Язык скользил по коже, щекотал, обжигал. От пульсации внизу живота стоять становилось почти невозможно. Я цеплялся за его плечи, пытаясь дышать ровно, но получалось лишь выдыхать всё громче, прерывисто, будто воздуха вдруг стало меньше, чем нужно. Он стал поднимать на мне свитер с обеих сторон сразу, захватывая и майку под ним. Пальцы шли вверх по рёбрам, будто пересчитывали каждое, и в следующую секунду он прижал меня к себе так сильно, что из груди вырвался тихий, неконтролируемый стон. В штанах становилось невыносимо тесно — настолько, что я почти не мог удержаться на месте. — Блядь… у меня колени от тебя дрожат, — прошептал я, проводя ладонями по его предплечьям. Даже шуршание его куртки почему-то успокаивало, будто возвращало мне дыхание. — У меня сейчас сердечный приступ случится, если я тебя не раздену, — выдохнул он мне в губы, целуя резко, коротко, словно каждый поцелуй был попыткой удержать контроль. Он тянул мой свитер вниз, будто надеялся так же приглушить собственный напор. Мы поднялись на мой этаж. Я дрожащими пальцами вытянул ключ из кармана, едва попал в замочную скважину и провернул. Замок щёлкнул громко, почти неприлично в тишине подъезда. Я переступил порог, опираясь ладонью о стену и стягивая кроссовки пятками. Артур уже тянул вниз тяжёлую, мокрую ткань пальто — оно соскользнуло с плеч и мягко упало на пол. Его нос тут же уткнулся мне в шею, тёплое дыхание полоснуло по коже. Руки обвили меня — гибко, жадно, будто змеи пробирались под слои одежды, ищущие тепло. Мы шаг за шагом двигались к спальне, не обращая внимания даже на кота, который одобрительно мурчал где-то сбоку, словно понимал, что его никто сейчас не услышит. Прости, Серый. Развернулся к нему в полутёмной спальне, зацепил пальцами край его худи и потянул вверх. Артур поднял руки, и ткань легко скользнула с него — первый слой, обнаживший горячее тело. Лунный свет и отблески города из окна ложились на его торс, на очерченные рёбра, на подтянутый худой живот. Я не мог отвести взгляд, пока его пальцы уже справлялись с ремнём на моих джинсах. Щелчок бляхи — и он резко дёрнул ткань вниз; джинсы послушно съехали по ногам. Он смотрел на меня так пристально, что казалось, будто видит во мне больше, чем я когда-либо мог о себе подумать. Его ладонь скользнула по моей грудной клетке, оставляя за собой тепло и мурашки. Большой палец неторопливо, почти нарочно, обвёл ареол соска, а ладонь прижалась к рёбрам — словно он слушал, как стучит моё сердце. А оно билось так быстро, что отдавалось в висках. Я стянул с себя верх и шагнул к нему, прижимаясь к его телу. Кожа соприкоснулась с кожей — волнительно, горячо; наши носы сталкивались, губы цеплялись, бёдра находили друг друга вслепую. Его руки возбуждали меня сильнее всего остального. На любое прикосновение я реагировал слишком остро — будто ток проходил под кожей. Он трогал меня почти грубо, почти бесстыдно, но я ведь позволял ему это. Да что там — позволял. Я бы попросил продолжать часами. Поцелуи его рассыпались по плечу, пока руки забирались в бельё. Я делал то же самое с ним, и когда мы соприкасались эрекциями, внутри всё дрожало. — Остановись… — прохрипел я, прикрыв глаза и чувствуя, как запястья не слушаются. — Что ж так кроет… Дай мне остыть хоть немного, я сейчас кончу, не начав. Артур накрыл мои бёдра ладонями, мягко придерживая, пока я слегка покачивался рядом с ним, пытаясь вернуть себя на землю. Он продолжал целовать меня в шею — медленно, будто считывая каждую мою реакцию. С каждым его выдохом мне становилось чуть легче. Он понимал меня лучше меня самого. Облизал палец, коснулся кончика члена — всего лишь коснулся — и меня всюду передёрнуло так резко, будто внутри пролился кипяток. — Ты такой чувствительный… убиваешь меня этим, — сказал он и мягко надавил мне на плечи, усаживая на край кровати. Он подошёл вплотную, и тёплый запах его тела мягко прокатился от носа вниз по горлу, будто растёкся внутри. Я провёл по нему руками, глядя снизу вверх, ловя каждый вдох — грудная клетка поднималась так красиво и спокойно, будто он дышал прямо в меня. Он смотрел в ответ, не моргая, и от этого я чувствовал себя голее, чем без одежды. Его пальцы скользнули к моему виску, коснулись щеки — осторожно, но так уверенно, что от одного этого жеста внизу живота стало горячее. Мне хотелось слышать каждый его вдох и выдох — будто этим дыханием он держал меня в себе. Я провёл языком по его животу, чувствуя, как под моим ртом напрягается пресс — будто он сдерживал себя из последних сил. Пальцы скользнули к его члену; тепло, тяжесть, пульсация — всё это отзывалось во мне будто собственным сердцебиением. Я не выдержал и взял его глубже, чем стоило бы. Горло будто сразу обожгло — резко, больно, сладко — и я двигался, меняя угол, нажимая губами по всей длине. Он провёл ладонью по моему лицу; обычно я не переносил чужие прикосновения, особенно к лицу, но его — принимал без сопротивления, жадно, будто мне этого всегда не хватало. Он покачивал бёдрами, выверяя ритм, удерживая меня за подбородок, направляя — и каждый раз прокатывался по языку так, что я чуть терялся в собственных ощущениях. Рука сама тянулась ниже, я трогал себя, будто это помогало не сорваться сразу — или наоборот, удержаться в этом моменте дольше. В этом было какое-то странное, волнующее умиротворение. Близость с ним ощущалась чем-то гораздо большим, чем просто секс — глубже, честнее, тише. С ним становилось легко так, как с самим собой мне никогда не удавалось. Когда я лёг спиной на холодную постель, Артур устроился сверху, поднимая мои ноги и сгибая их в коленях. Его грудная клетка легла на мою приятной тяжестью — той, от которой перестаёшь чувствовать одиночество. Он дышал мне в ухо, пальцами касаясь там, куда я сам никогда не тянулся; делал это осторожно, внимательно, будто чутко слушал каждую мою реакцию. Он готовил меня заранее — и тело, и что-то внутри — прежде чем войти, густо смазанным, аккуратно, будто боялся причинить хоть малейшую боль. Его взгляд прожигал насквозь — тёмный, сосредоточенный, тянущий меня глубже, чем любое прикосновение. Пальцы охватывали мою шею, скользили по ключицам, ложились на грудь так, будто он проверял, как я дышу под ним. Моё тело отзывалось на каждое движение его бёдер, будто подстраивалось, принимало, поддавалось. Колени, раскинутые в стороны, притягивали его внимание так, что казалось — он читает по ним мои мысли. Его губы касались внутренней стороны бедра, оставляя короткие, жаркие следы. И с каждым его возвращением ко мне ритм становился увереннее, глубже, как будто он нащупывал ту самую точку, где я перестаю мыслить и остаюсь вспышкой. Я сосредоточился только на одном — дышать глубже, отпускать напряжение, позволять телу подстраиваться под его движения. Начало резануло болью, но я не сказал ни слова; он и так чувствовал всё — по дыханию, по плечам, по тому, как я напрягался, — то замедлялся, то снова возвращался к тому ритму, который заставлял сердце стучать в висках. В какой-то мутной полудрёме, уже лежа на животе, я выдыхал громче обычного каждый раз, когда внутри меня что-то смещалось, отзывалось, отдавало жаром в спине. Артур перехватил мои руки, завёл их за локти назад, удерживая крепко, будто не давал мне рассыпаться. И в этой точке внутри позвоночника — чуть выше, чуть глубже — начинало тянуть так, что я едва мог удерживать голос. Под его напором спина сама уходила в прогиб, как будто тело пыталось поймать каждое движение. И от этой силы, от этой собранной ярости в его бёдрах перед глазами начинало светлеть — странно, тихо, почти ослепительно, хотя вокруг царила темнота. Он шумно выдохнул мне в шею, горячо, почти срываясь, и медленно отпустил мои локти — так, будто возвращал мне тело по частям. Я почувствовал, как он чуть отстранился, давая мне возможность успокоиться, сместил ладонь на мою спину, проводя по ней вниз, будто проверяя, держусь ли я. Я услышал, что он выдавил ещё смазки на себя перед тем, как его голос раздался у самого затылка — тихий, низкий, почти ласковый: — Готов? — Нет… — выдохнул я честно, и в этот момент он всё равно вернулся ко мне — резко, глубоко, так что из плеч выбило дрожь, а звук, сорвавшийся с губ, стал длиннее, чем я собирался. Его ладонь легла мне на поясницу, прижимая, задавая направление, и он повторил. Второй раз. Третий. Уверенно, будто знал каждую грань моего терпения. — Сука, Мир… — он наклонился так близко, что дыхание обжигало мочку уха, рука скользнула под подбородок, мягко поворачивая моё лицо к себе. Его губы нашли край приоткрытого рта, и от этого по коже побежали мурашки. — Ты даже не представляешь, какой ты красивый. Я не знаю, сколько времени прошло — минуты или целая жизнь. Всё вокруг будто погасло, оставив только его движения, его голос, его тепло. Время застыло, растворилось, перестало существовать. И я растворялся вместе с ним — полностью, без остатка, так, словно весь мир мог подождать, пока мы держим друг друга в этой темноте. Мы ещё какое-то время лежали так — не двигаясь, почти не дыша, будто боялись случайным жестом разрушить то хрупкое, что только что держали между собой. Мне казалось, что кожа под ним всё ещё вибрирует от каждого его движения, даже когда он уже остановился. Тишина вокруг не была пустой — в ней стояли наши смешанные дыхания, слабый шум крови в ушах, доносящееся из окна далёкое гудение ночного города. Артур медленно вышел из меня, и прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи. Я неохотно разжал пальцы, всё ещё ощущая в ладонях тепло его плеч, будто оно отпечаталось под кожей. Он лёг рядом, и матрас чуть прогнулся, принимая нас обоих после этой бури. Несколько секунд мы просто лежали, глядя в потолок, точно пытаясь догнать собственные тела, которые всё ещё дрожали и будто не понимали, что всё уже закончилось. Внутри всё было наэлектризовано — тихо и светло, как после вспышки. Я первым вытянул руку и положил себе на грудь — чтобы вернуть покой, убедиться, что сердце всё ещё здесь, а не выскочило куда-то наружу от всех этих ощущений. Большой палец лёг под ключицу, остальные — на левую половину грудной клетки, туда, где сердце билось ближе к коже. Щёки ещё горели, дыхание было горячим, рваным. Я прикрыл глаза и начал считать. Раз… два… три… Сердце билось быстро, толчки были чёткие, сильные — не от страха, не от боли, а от перегрузки, от удовольствия. Я знал этот ритм. Двадцать секунд. Я умножал автоматически, как на работе. — Сто восемь… сто десять, — пробормотал я себе под нос, чувствуя, как кровь всё ещё шумит в ушах. Я сделал глубокий вдох, выдохнул медленнее, удерживая воздух в лёгких, и почувствовал, как пульс понемногу сдаёт позиции. Он всё ещё бился часто — но уже не в горло, не в виски, а глубже, спокойнее. Артур лежал рядом и выравнивал дыхание обо мне, словно мы делили одну грудную клетку на двоих. Я услышал, как он шевельнулся, и знал, что если положу ладонь ему на грудь — ритм будет почти таким же. Не знаю, почему это меня всегда успокаивало. Может, потому что в такие моменты впервые за день я был не врачом, а просто живым человеком, с сердцем, которое тоже умеет биться часто. — Ты как? — послышался его хриплый голос. Тихий. Я повернул голову и смотрел на него так, будто рассматривал звёзды, а не его лицо. — Как я? Слов таких нет, — я не сдержал улыбки. Артур лёг набок, подпирая голову кулаком и нагло рассматривая меня. Его взгляд скользнул по моему животу и опустился ниже. — Знаешь, — произнёс он, возвращаясь к моим глазам, — я думал, таких, как ты, не бывает. — Каких «таких»? — Ты будто отражение моих снов, отвечаю, — сказал он тише и протянул руку, касаясь моих рёбер так, будто перебирал клавиши на пианино. — Если потеряю тебя, буду как Алан. Если выживу. — Если выживешь? — горло перехватило. По телу прошлись мурашки — то ли от его слов, то ли от прикосновений, — но я пытался выглядеть спокойным. — Я бы сразу вернулся к наркоте, если б не было тебя. — Да ладно, ты просто… — Нет, я не романтизирую. Просто… — он отвёл взгляд, опуская руку мне на грудную клетку. Я знал, что по моему пульсу он всё понимает. — Просто нет больше ничего в жизни, что могло бы мотивировать жить. Я понимаю, что это слабость духа, но жить без стимула не умею. — Понимаю, — так же тихо сказал я. — А ты — стимул. Я не помню, чтоб ощущал столько одновременно, как когда я с тобой. Только у наркотиков такой эффект. И ты… веришь в меня. Мне кажется, я тоже начинаю. Я накрыл его руку своей, не отводя взгляда. Его глаза были в тени сумрака, и мне было так жаль, что я не видел их синеву. — Я буду помнить каждое твоё движение, пока живу. И даже если ты упадёшь, я буду повторять, что ты сильный. Потому что знаю это. Ты не должен бояться, что при оплошности я оставлю тебя, слышишь? Его рука начала едва ощутимо дрожать у меня на груди. Я сжал её сильнее, другой рукой коснулся его подбородка, чуть приподнимаясь с подушки. Он наклонился медленно, и я сказал прямо в его губы: — Я тебя люблю. Ты веришь? — Что ты во мне увидел, Мир? Ты уверен, что это вообще во мне есть? — Я никогда ещё так уверен не был, — сказал я без малейшего сомнения, начиная целовать его медленно, мягко, вкладывая всю нежность в каждое касание. Он выдохнул, и я надеялся, что это был выдох облегчения. Артур потянулся ко мне, поцеловал в ответ, прихватив мою нижнюю губу. Его пальцы скользили по моим волосам, он обступил меня руками, ложась сверху. От тяжести его тела становилось так тепло, что покрывала точно было уже не нужно. — Люблю тебя тоже. Охуеть как отчаянно, — последнее, что он сказал той ночью. Его голос вибрировал у меня под кожей, и я не сразу понял, как снова дышать. Всё будто замерло — комната, тени, даже мысли. Казалось, если мы пошевелимся, то разрушим что-то хрупкое, поэтому мы остались так: губы к губам, дыхание к дыханию, тело к телу. Время рядом с ним тянулось иначе. Мы целовались до усталости челюстей, до покрасневших губ, пока не провалились — не в сон даже, а в мягкое забытьё. Тепло его тела накрывало лучше любого одеяла, и я ловил себя на мысли, что если сейчас исчезнет свет, дом, город — мне будет всё равно. Потом был сон — неглубокий, рваный, но самый спокойный за долгое время. А утром, когда он уходил, моя подушка уже пропиталась его запахом. Я ловил его в воздухе, в складках простыни, на своей коже — и это было так сладко больно, что я ещё долго не мог вдохнуть полной грудью. Мне будто снова было пятнадцать: крышу сносило от гормонов, первых раз, от того, что кто-то смотрит на тебя так, словно ты стоишь целого мира. Если бы мог, я бы следовал за ним тенью. Но приходилось отпускать — чтобы потом снова встречаться ночью. Артур пообещал, что сам поговорит с Иннокентием Павловичем и всё ему объяснит. Мне не хотелось думать ни о центре, ни о Лизе, ни о медсёстрах, ни о том, как теперь будут смотреть пациенты. Многие, наверняка, не поверят, но проверять я не хотел. Я покормил Серого, и пока тот тёрся о мои ноги, выпрашивая добавку, я готовил обед. Обычный рис с овощами, которые тушил в соусе терияки, придерживая сковороду одной рукой, другой лениво листал ленту соцсетей. Из зала доносилась негромкая музыка, и, прислонившись к столешнице, я механически помешивал содержимое сковороды лопаткой, даже не глядя. Интересно, как такой уверенный и во всём опытный Алан смог упустить единственное по-настоящему искреннее, что было в его выстроенной идеальной жизни? Опустив телефон, я посмотрел в сторону окна, засматриваясь на капли дождя, стекающие по стеклу. Оно начинало запотевать, и я включил вытяжку — лишь бы не открывать окно и не впускать внутрь холод. Мысли о новом знакомом не покидали. Он показался мне слишком грустным, слишком одиноким. Хотелось хоть как-то облегчить его состояние, но чем я мог помочь? Это то, с чем он должен научиться жить сам. Никто со стороны не способен унять такую боль. Раздался дверной звонок, и я удивлённо переглянулся с котом: Серый перестал вылизываться и замер, распахнув огромные голубые глаза. Я убавил огонь под сковородой и пошёл в коридор. Через глазок увидел маму, и брови сами поползли вверх. — Привет, — сказала она с широкой улыбкой и тут же обняла меня, прижимаясь щекой к плечу. Я заметил отрастающую седину на корнях её каштановых волос. — Что вы тут забыли? Почему не предупредили? — нахмурился я, приветствуя и отца, который вошёл следом, пожал мне руку и приобнял. Он был лишь немного ниже меня, а мама — заметно ниже. Я явно пошёл в него. — Завтра же утром на рыбалку. Ты что, забыл? — развёл руками отец, улыбнувшись и поправляя прямоугольные очки на переносице. Седина на его висках бросалась в глаза даже издалека. Он не скрывал свой возраст — в отличие от мамы, которая отчаянно красила лицо перед каждым выходом в магазин. — Помню. А связь какая? — я прошёл в кухню, пока родители разувались и вешали куртки на крючки. Мама вела себя странно. Оглядывалась, прислушивалась, будто даже принюхивалась. Отец сел за стол, и мы начали обычный разговор, пока я помешивал овощи, а затем высыпал их на рис и сел напротив. — Где мама? — удивился я, оглянувшись. Через открытые двери в зал было видно, что диван пуст. Даже Серый сидел в кухне. — Света! — крикнул отец, как привык звать её дома. Квартира была маленькая, стены тонкие — его наверняка было слышно на первом этаже. — Иду! — отозвалась она и буквально вбежала на кухню, будто из воздуха появилась. — Ладно папа, а ты-то что приехала? Ты ведь с нами на рыбалку не ездишь, — я приподнял бровь, пережёвывая и внимательно глядя на неё. — Просто хотела увидеть сына единственного, — сказала она слишком мягко и фальшиво, как никогда не улыбалась. Мы с отцом мгновенно переглянулись. У нас была теория трёх видов маминых улыбок. Первая — искренняя: широкая, с сомкнутыми губами и ямочками у глаз. Вторая — когда она презирает, но заставляет себя быть милой: зубы на показ, взгляд холодный. А третья — вот эта. С прищуренными глазами, слегка наклонённой головой и едва заметной улыбкой. Так она улыбалась, когда что-то скрывала. Я положил вилку на стол, опёрся локтями и сказал строго: — Ладно, давайте без цирка. Что происходит? — Ничего, сынок, я просто… — Мам, говори. Мы что, первый день знакомы? Тебя из дома не вытащишь — вечно вся в хозяйстве, а тут вдруг сама приехала. И ещё рыбалкой прикрываешься, которую всю жизнь называла «тратой времени». Папа молчал. Он лишь выдохнул и откинулся на спинку стула, глядя в сторону. Он знал, в чём дело, и я тоже догадывался. Но хотелось, чтобы она сама произнесла это вслух — ведь это не я к ней в дом ворвался. — Ты ведь знаешь, я беспокоюсь за тебя… — начала она, поправляя тёмное платье из плотной ткани и смягчая голос перед тем, как сказать то, что всегда приводило меня в бешенство. — Из-за твоих связей с этим новым мальчиком мы места себе не находим. — Сочувствую. У меня всё прекрасно, — холодно ответил я. Я уже пытался объяснять, успокаивать, но никогда не врал о намерении прервать общение с Артуром. Скорее горло себе перережу, чем скажу ему, что хочу прекратить его видеть. — Сначала у всех всё прекрасно, но ты ведь не знаешь, где он сейчас! Вдруг он колется! — Господи, — я хлопнул ладонями по столу так резко, что отец вздрогнул. — Ты что, по комнатам ходила, выискивая его? В шкафу проверила? Я встал, отнёс тарелку с остатками еды к раковине и, проходя мимо мамы, остановился неподалёку. — Ты же не глупая, мам, — сказал я, заглянув в её карие глаза. — Ты понимаешь, что я не стану тебя слушать. Зачем портить отношения? Зачем повторять всё то же, что было раньше? Ты настолько во мне сомневаешься? Она отвела взгляд, будто что-то настоящее кольнуло — не злость, а страх. — Я… — она замялась, поправляя рукав платья. — Я просто боюсь за тебя, Мир. Не за себя, не за то, что люди скажут. За тебя. Ты у меня один. И я уже один раз видела, как ты… как ты меняешься рядом с человеком, который тебя не бережёт. Это прозвучало не как упрёк — как признание. На секунду она перестала быть «контролирующей матерью» и стала обычной женщиной, которая переживает. — Понимаю, — тихо сказал я. — Но ты же знаешь, я не ребёнок. Я делаю свои выборы. — Да знаю! — она всплеснула руками, но не в нападении — в отчаянии. — Просто… — она опустила глаза, — иногда мне страшно, что ты выберешь кого-то, кто снова сломает тебя. Я не переживу, если это повторится. Я выдохнул. Вот оно — человеческое. — Мам, — сказал я мягче. — Он не ломает меня. Он делает лучше. И сразу после этого в ней что-то снова защёлкнулось — привычная защита вернулась. — Посмотрим, — пробормотала она, но уже без того тяжёлого, оглушающего тона. В этой фразе слышалась не агрессия — тревога, которую она просто не умеет выражать правильно. И только потом она снова сорвалась на привычное: — Но всё-таки… наркоман! Мир, ну куда это годится? Будь уже с Олегом, бог с ним! Но не с наркоманами же водиться. Это уж прям совсем. — Чтоб ты знала, к Олегу я и йоты не чувствовал того, что чувствую к «наркоману». Так что не надейся, что оставлю его по твоей подсказке. Если ты и Маша не прекратите терроризировать меня, я просто разорву с вами связь и буду общаться только с папой. Он хотя бы не лезет со своими нравоучениями, — сказал я, встретившись взглядом с отцом. — А я бы познакомился с твоим этим мальчиком. Как его зовут? Андрей? — невозмутимо сказал папа. — Какой ещё Андрей? — рассмеялся я. Отец умел разрядить обстановку мгновенно. — Ну да, — возмутилась мама, — отец поддакивает — и святой сразу. А я — бес. — Да отстань ты уже от него, Светлана, — махнул рукой папа. — Ты ведь и не видела этого… Артёма? Я скрестил руки на груди, стоя посреди кухни и пытаясь скрыть улыбку, хотя внутри всё ещё кипела обида. — Ты издеваешься, Костя? — она сверкнула глазами на мужа. Я подумал, что сейчас он, как обычно, сдаст позиции, но неожиданно уверенно услышал: — Не обращай внимания. Эти женщины любят сгущать краски, — сказал папа, сняв очки и аккуратно положив их на стол. — Всё равно Серёга заболел, не поедет с нами. Думал, вдвоём в лодке посидим, настойки выпьем… но раз такое дело, — он мягко стукнул ладонью по столу, — пусть и он с нами поедет. Мать твою запрём, чтобы за машиной не погналась. Я едва не рассмеялся, потёр переносицу и пытался придумать, как бы помягче отказаться. Зачем Артуру такое странное знакомство, да ещё и так скоро? Я не хотел его спугнуть. — Спасибо, пап. Я подумаю. — Вот ведь окаянные, — вспыхнула мама, резко развернулась и ушла из кухни. Её шаги гремели до тех пор, пока она не уселась перед телевизором в гостиной. — Правда, спасибо, — повторил я. Папа поднялся, обнял меня и похлопал по спине. — Я уверен, что этот Арсений — отличный парень, раз ты так прикипел к нему. — Артур, папа, — снова рассмеялся я. Был уверен, что он делает это специально — чтобы заставить меня улыбнуться. Отец пожал плечами, кивая так, будто соглашался на любое имя, лишь бы я был счастлив. Я ценил его поддержку. Он понимал меня лучше всех и всегда вдохновлял своим доверием и верой. Я хотел быть на него похожим — мудрым, добродушным и лёгким. Мы пили чай в гостиной. Мама нервно покачивала ногой, иногда задевая носком журнальный столик. Серый величественно расхаживал по спинке дивана, а мы с папой смотрели какой-то нелепый боевик, шутя о том, как низко упал русский кинематограф — спасали лишь спецэффекты да глупые сценарии. Такие плохие, что даже хорошие от этого. Папа любил кино. Советское — особенно. В детстве он показывал мне философские фильмы Тарковского. Я до сих пор помню «Сталкера». Странную гулкую тишину, звук капель, шагов, тревожные, почти живые звуки. Я тогда ничего не понимал, но был заворожён и испуган. Помню лицо Сталкера — уставшее, тревожное. Зелёную влажную траву. Рельсы. Мне было лет семь, может, восемь. Я сидел рядом с отцом, почти прижимаясь плечом, потому что фильм давил — не картинкой, а атмосферой. Комната была тёмная, и свет от экрана вырезал из нас две неподвижные фигуры. Я не понимал смыслов, но чувствовал другое — взрослую, плотную тишину человека, который смотрит не кино, а в самого себя. Сталкер казался тогда самым усталым человеком на свете. Не слабым — уставшим. Глазами того, кто давно живёт рядом с опасностью и знает: она неизбежна. И всё равно идёт туда, куда никто не хочет. Иногда думаю, что слишком рано запомнил этот взгляд. И слишком рано понял: бывают люди, которые идут в Зону не ради желаний — просто потому, что больше нигде им места нет. Наверное, поэтому мне всегда были близки те, у кого внутри собственная тишина — тревожная, но честная. Люди вроде Артура. И Алан тоже. Я увидел в нём эту усталость сразу, ещё до слов. Эту самую «тарковскую усталость», когда человек держится не потому, что сильный, а потому, что если ослабит хоть на миг — рухнут стены вокруг. Теперь, во взрослом возрасте, когда думаю о «Сталкере», понимаю: фильм был не о зоне и не о чуде. Он был о людях, которые несут в себе то, чего другие не замечают. И я боюсь только одного — что когда-то тоже начну смотреть так же: длинно, тяжело, будто сквозь дождь. Как Сталкер.