Дракон для принцессы

На тренировке Рин чувствует себя плохо, но впереди соревнования, тренировочный заплыв с Иватоби, так что расслабляться некогда. Но стоит нырнуть в воду, как тело словно иголками колет, вода кажется непривычно холодной и движения сбиваются почти сразу. Рин выныривает на поверхность, хватает губами воздух и отчаянно пытается отдышаться. — Рин-семпай, что случилось? — кричит Ай. Со всех сторон слышится взволнованный шепот. В ушах звенит, и Рин трясет головой, чтобы прийти в себя. На плечи опускаются прохладные ладони, и Рин оборачивается. За стеклами очков кожа Соске кажется зеленовато-синей. Тот, конечно же, рядом. Смотрит взволнованно, спрашивает что-то, но Рин не может разобрать слов. Он кивает наобум и позволяет Соске вытащить себя из бассейна. Оказывается, он далеко уплыл, и проще добраться до бортика бассейна — пересечь другие дорожки — чем доплыть до лестницы или тумб. Каждый нырок в воду отзывается болезненными уколами, и Рин не может понять, в чем дело. Рука Соске лежит на плече, второй он слегка касается бока, словно боится, что Рин вот-вот уйдет под воду. Даже смешно, и Рин фыркает, тут же наглотавшись хлорированной воды. Будущий олимпийский чемпион, мать его. У бортика бассейна, кажется, столпилась вся команда. Казуки подает ему руку, и приходится схватиться покрепче. Пальцы Соске вскользь проходятся по груди, когда тот легонько подталкивает его из воды, и Рина снова охватывает зябкая дрожь. С волос сдирают шапочку; кто-то щупает лоб, кто-то набрасывает на голову полотенце. Рин чувствует, как его быстро вытирают и тут же накидывают ему на плечи спортивную куртку. — Все нормально, — говорит Рин, — отцепитесь. Его никто не слушает. — Кажется, у него жар… — Надо отвести его в медпункт. — Может, лучше понести? — Понести?! С ума сошли! Да он нас потом убьет... От команды, обступившей его со всех сторон, исходят волны шума. Словно прибой, они накатывают на Рина и тут же отступают назад, и очень сложно выхватить из общего гула, о чем речь. — Не галдите, — раздается сердитый голос Соске. — Рин, ты как? Сможешь идти сам? — Смогу, — говорит Рин, — что за глупые вопросы. Соске смотрит внимательно, и Рин хмурится, упрямо не отводит взгляда. Через несколько секунд — бесконечно долгих, как свободное падение, дыхание снова перехватывает, — тот вздыхает: — Я провожу, пойдем. Рин безропотно позволяет увести себя и даже не пытается возмутиться, что команда забила на тренировку и теперь тащится вместе с ними. В медпункт его провожают всем составом. — А ну кыш отсюда! — ругается Тома, молодой врач, который пришел работать в Самезуку почти сразу после выпуска. Говорили, что он гений, говорили, что его отец купил ему место, говорили... В общем, много чего говорили, но у Рина раньше как-то не было возможности проверить его навыки. К счастью. А вот теперь появилась. Рин снова ругается про себя — как же не вовремя! — Я останусь, — говорит Соске, и Рин вскидывает голову. Взгляд Соске — решительный, глаза сияют, словно льдинки на солнце. — Я не буду мешать, и после осмотра помогу Рину добраться до общежития. И даже Тома с ним не спорит. Соске садится на стул в углу и замирает, пока Тома сует Рину градусник и меряет давление. Рин бы, может, забыл о его присутствии — Соске, кажется, даже не дышит толком — если бы не его взгляд. Тяжелый, внимательный, он как прикосновение к плечу или рука на груди, не дающая уйти под воду. Негласная, непрошенная, но очень нужная поддержка. Тома задает вопросы, и Рин пытается отвечать честно. Нет, у него ничего не болит, да, еще утром чувствовал себя нормально, нет, он не хочет в больницу. — Обычная простуда, — говорит Тома, — сейчас так сыро, что болеют почти все. К концу зимы даже спортсмены сдают, иммунитет ослаблен, витаминов не хватает. Тома говорит что-то еще, но Рин уже не слушает. Он хмурится, прикидывая, надолго ли заболел. На носу тренировочный заплыв с Иватоби — только позавчера он обещал Го, что на этой неделе они обязательно его проведут. И если Рин не будет участвовать, то его сможет заменить Казуки… Черт, как же все это не вовремя! — Дайте мне что-нибудь от простуды, — просит Рин, выныривая из своих мыслей. Нет, сейчас ему категорически нельзя болеть. — Чем ты только слушал? — возмущается Тома. — Хорошо, что Ямазаки остался. Ты все понял? — спрашивает он у Соске, и Рин только замечает, что тот уже стоит рядом со столом и вертит в руке исписанную бумажку. — Купишь ему это, давать строго по часам. Следи, чтобы Мацуока соблюдал постельный режим. И чтобы в ближайшие три дня я на ногах его не видел. Никакого бассейна! Соске кивает, переводит взгляд на Рина, и становится ясно, что нарушить режим ему не позволят, даже если в общежитии случится пожар. Рин нервно хихикает, стоит представить, как Соске вытаскивает его из горящей комнаты на плече, второй рукой держа капельницу… И что за идиотские мысли лезут в голову? — Тома-сенсей, у нас скоро тренировочный заплыв, последний перед подготовкой к соревнованиям префектуры. Вылечите меня, пожалуйста. — Забирай его уже, — устало говорит Тома Соске. — Мацуока, если бы это было в моих силах, я бы вылечил тебя прямо сейчас. Но, увы, я просто школьный врач. Я дал указания Ямазаки, если ты будешь придерживаться их, поправишься быстро. Все в твоих руках. Рин кивает Томе и сползает с кушетки. Его немного штормит, поэтому он совершенно не возражает, когда Соске приобнимает его, позволяя опереться на себя. Правда ближе к общежитию становится неловко, и Рин пытается оттолкнуть Соске — нельзя же так откровенно демонстрировать слабость. Но тот только ворчит чуть слышно и крепче сжимает запястье. — Не дергайся, — мягко говорит Соске. Он, как всегда, понимает Рина без слов. — Все равно вокруг ни души. И Рин с тихим вздохом покоряется судьбе. *** Играет тихая мелодия, и тут же раздается голос Соске: — Ты как? За окном уже давно стемнело, в комнате горит теплый желтый свет, и Рин, проспавший почти весь вечер, чувствует себя отвратительно бодрым. Хоть сейчас стометровку плыви и устанавливай новый рекорд. Соске свешивается вниз через бортик кровати, и от его внимательного взгляда Рину хочется поежиться. — Нормально. — Надо выпить лекарство. Соске спрыгивает на пол и идет к столу. Там высится батарея склянок и бутылочек, словно Соске скупил целую аптеку. Шелестит блистер, из которого выщелкнули таблетку, слышится плеск наливаемой в стакан воды. Рин садится на постели и покорно запивает лекарства, чуть поморщившись от горечи. — Ложись, — говорит Соске, забирая у него стакан с водой. — Сколько можно лежать… — Столько, сколько нужно, Рин. В голосе столько терпения, что Рину невольно кажется, что он снова вернулся в начальную школу. А Соске... Ну, Соске — это Соске, он не меняется. — Да, мамочка. А сам-то не заболеешь? — Я никогда не болею. Соске едва заметно улыбается, и Рин закатывает глаза, снова забирается под одеяло. Странно, но вся бодрость, которую он чувствовал еще несколько секунд назад, испаряется, как вода на солнце. На смену ей приходит противная, зябкая слабость. Соске относит стакан к столу и снова забирается на верхнюю койку. Просто изучать стены комнаты — скучно. Вообще, Рин не привык столько отдыхать, поэтому ему совсем не лежится на месте. — Соске? — М? — Что делаешь? — Английский. Домашку никто не отменял. — Помочь? Сверху раздается тяжелый вздох, но спустя несколько секунд Рин слышит твердое: — Нет, отдыхай. Я уже почти все. — Мне скучно. Слышится шелест, еще один вздох, и Соске перевешивается через бортик кровати. На лице у него написано недоверие. — Тебе настолько скучно, что ты хочешь помочь мне с домашкой по английскому? — Я даже готов помочь тебе с японским, только бы чем-нибудь заняться… Соске хмыкает — ему не хуже самого Рина известно, насколько тот слаб в родном языке, — и снова спрыгивает на пол. — Черт с ней, с домашкой. Можно фильм посмотреть, хочешь? Рин не особенно любит кино, но сейчас вдруг отчетливо понимает — да, хочет. Он кивает, и Соске идет за ноутбуком. Мимолетно колет осознанием того, что он отвлекает Соске от учебы, и вообще, это ужасно эгоистично — тот и так потратил полдня на заботы о Рине. — Слушай, если ты не хочешь, то… — бормочет Рин, но Соске уже рядом с постелью, сжимает ноутбук и говорит, подталкивая его ногу ступней: — Двигайся. Они нечасто проводят время вместе вот так — слишком оба поглощены тренировками и спортом, капитанство не дает особенно расслабиться, а остаток времени уходит на учебу, и обычно Рину совсем не до фильмов… И вообще, понимает Рин, наверное, это будет первый раз, когда они с Соске смотрят что-то вместе. Соске стягивает со своей кровати подушку, устраивается рядом и кладет ноутбук на колени. — Что будем смотреть? — А что есть? — На самом деле, не так уж много… — тихо говорит Соске. — И все старье. — Да без разницы, я все равно почти ничего не видел… Выбирай ты. Рину вдруг становится до ужаса любопытно, что же выберет Соске. — «Морской бой» смотрел? — Не-а. — Давай тогда его… Рин пожимает плечами и только сейчас понимает, насколько узкая у него кровать. Сейчас они с Соске сидят вплотную друг к другу. — Тебе так видно? — Угу. — Тогда поехали. Фильм оказывается фантастическим боевиком про вторжение инопланетян, ну кто бы сомневался. Впрочем, Рину нравится — он даже устраивает голову на плече Соске, чтобы лучше видеть. Экран ноутбука немного бликует, динамики не ахти, но смотреть фильм с Соске оказывается очень круто. Тот замирает, почти не шевелясь, его дыхание — ровное и глубокое, и Рин чувствует умиротворение. Но все-таки постель ужасно узкая для них двоих, а фильм длинный, и примерно на середине Рин уже не чувствует задницы. Он ерзает и задерживает дыхание, когда Соске тоже шевелится и приобнимает его за плечи. — Ты что, Соске? — спрашивает Рин, и голос отчего-то звучит хрипло. — Тесно. Тебе моя рука мешает? Рин еще немного возится, пытаясь найти положение удобнее, устраивается полубоком. Голова снова уютно ложится на плечо Соске, дисплей теперь виден лучше, но некуда деть левую руку. Рин кладет ладонь на живот Соске и удовлетворенно замирает. — Нет, так нормально. Удобно. Соске шумно выдыхает и немного расслабляется. Только сейчас Рин понимает, как были напряжены его мускулы. Так они лежат еще какое-то время, и Рин не замечает, как успевает задремать. Ему не мешают ни грохот взрывов, ни крики героев, ни звук стрельбы — мерный, ровный стук сердца Соске убаюкивает. Просыпается он от холода. Рина бьет озноб, и он плотнее прижимается к теплу — Соске все еще рядом, горячий, словно печка. И тут же раздается тихий, какой-то задушенный стон. Рин открывает глаза и чуть приподнимается — тело кажется чужим и непослушным. Фильм уже закончился, закрытый ноутбук все еще стоит у Соске на бедрах. Ладонь будто обжигает — и Рин только сейчас понимает, что во сне умудрился просунуть руку под майку Соске. Пальцы касаются твердых мышц, кожа — мягкая и гладкая, приятная на ощупь. Рин чуть шевелит пальцами, и тут же раздается хриплый, низкий голос Соске: — Рин, что ты делаешь? Взгляд Соске не читаем. Зрачки затапливают радужку черным масляным пятном, оставляя лишь тонкий ободок по самому краю. Щеки горят так, словно у Соске поднялась температура. Рин машинально тянется, чтобы потрогать его лоб. — Ты весь горишь. Заболел? Соске задерживает дыхание, прикрывает глаза и осторожно отводит руку Рина от своего лица. — Не знаю. Наверное. Тебе, кстати, пора выпить еще лекарства. Будто в подтверждение его слов тихо вибрирует мобильник — очередная напоминалка. — Да, мамочка. Рин немного приподнимается, позволяя Соске вытащить из-под себя руку. Вдруг становится неуютно, будто лишился чего-то очень и очень нужного. Глупости какие! Новая порция лекарства отдает горечью на языке, и Рин облизывает губы, делает еще один глоток воды. — Поздно, — говорит Соске, — будем ложиться? Рин смотрит на дисплей своего мобильника и понимает, что уже почти полночь. — Ага. — Тогда я выключаю свет. Соске щелкает выключателем, и комната погружается в темноту. Рин всматривается во мрак, едва рассеянный лунным светом: Соске стягивает спортивные штаны, аккуратно вешает их на спинку стула, за ними стягивается майка… Потом он одним движением забирается на верхнюю полку и еще немного возится, заматываясь в одеяло, словно в кокон. Соске очень забавно спит, Рин уже не раз видел — он ложится набок и между одеялом и подушкой торчит только нос. Иногда так и хочется за него дернуть, когда Рин просыпается раньше… Рин тихо фыркает своим мыслям и прикрывает глаза. Наверное, это все из-за болезни, потому что он никогда в жизни не спал столько, сколько за сегодняшний день. Но несмотря на дневной сон и дрему во время фильма, он засыпает почти сразу. И просыпается от жуткого холода. Все тело бьет ознобом, кожу покрывают зябкие мурашки, а зубы сами собой отбивают дробь. У него наверняка жар, но Рин не может определить сам. И нужных лекарств не знает — в кабинете врача он все пропустил мимо ушей. Зато Соске слушал внимательно, но Рин будет последней сволочью, если сейчас разбудит уставшего друга. — Черт, — шипит Рин, пытаясь выбраться из постели. Где-то в недрах шкафа у него есть пижама — подарок Го. Ужасная, отвратительно розовая, но зато теплая... — Что такое? — спрашивает Соске. Его голос звучит сонно, но осмысленно, словно он только-только задремал и еще не успел толком заспаться. — Рин? Тебе плохо? — Замерз, пижаму хочу надеть. Все хорошо, спи дальше. Рин садится на постели, и мурашки впиваются в кожу. Мускулы ноют, словно он переусердствовал на тренировке, а не спал весь день. Соске тоже садится на постели — тихо скрипит матрас, — а потом почти кубарем скатывается вниз. Его ладонь прижимается ко лбу, и Рин невольно вздрагивает — такой холодной она кажется. — Ты весь горишь. Наверное, температура поднялась. Не вставай. Соске нажимает на плечи, заставляя снова улечься, и сердце Рина пропускает удар. А потом начинает биться часто-часто, кажется, стук перекрывает все звуки в комнате. Загорается свет, и Рин жмурится, а через мгновение Соске говорит: — Вот, держи. Термометр, конечно. Пока Рин меряет температуру, Соске аккуратно перебирает вещи в шкафу и вытаскивает блекло-розовую ткань. Она аккуратно опускается поверх одеяла. Соске тоже усаживается на постель, прислоняется головой к решеткам и прикрывает глаза. Становится невыносимо стыдно. — Не надо было, слушай, я же… сам могу. Прости, что разбудил. Соске улыбается так мягко, что слова застревают у Рина в горле. Такая улыбка — нечастый гость, и Рин закусывает губу. — Я рад, что ты позволяешь мне заботиться о себе. Электронный термометр тонко пищит, и Рин недоуменно пялится на цифры «38,4». — Черт! - ругается Соске. — Так, Тома-сенсей сказал, что я могу позвонить ему в любое время… — Стой, не надо и его будить, — говорит Рин и кивает на стол: — Там же есть что-нибудь жаропонижающее? — Есть, но нельзя таким беспечным. Я удивлен, что сенсей послушал тебя и не отправил в больницу. — Пожалуйста, Соске, не ругайся. — Я не ругался. — Пожалуйста, — повторяет Рин и смотрит в глаза Соске. Тот вздыхает, капитулируя, и возвращается с парой таблеток, которые Рин запивает водой. — Давай подождем полчаса, если не подействует, то разбудим сенсея? Соске все это не нравится, это написано на его лице. Между бровей пролегла хмурая морщинка, уголки губ опущены вниз, кулаки крепко сжаты, но, наверное, он видит, что Рин настроен серьезно, и потому соглашается. Если вспомнить, думает Рин, Соске никогда не мог отказать его просьбам. Он расстегивает пуговицы на пижамной кофте, просовывает руки в рукава. Рин терпеть не может эту пижаму, но выкинуть не может, ведь это подарок Го, и сейчас он рад, что у него есть хоть что-то теплое. Рин кожей чувствует взгляд Соске и подавляет желание снова сказать: «Да, мамочка». Вместо этого он просто выпутывается из одеяла и натягивает штаны. Фланелевая ткань согревает на раз, и даже зубы почти перестают стучать. — Попробуешь уснуть? — спрашивает Соске. Рин кивает, но только для того, чтобы и Соске тоже лег. Стоит представить, что тому предстоят уроки и тренировки, как заранее становится его жалко. Снова гаснет свет, Соске забирается на верхнюю койку и тыкает в кнопки мобильного. — Что делаешь? — Будильник завожу. — Спи, Соске. Я постараюсь больше не будить тебя. Сверху доносится что-то подозрительно похожее на фырканье. Рин пытается расслабиться, заворачивается в одеяло на манер Соске и пытается расслабиться, чтобы не дрожать. Но озноб все еще кусает кожу, не давая задремать. Через несколько минут Соске — уже в который раз за вечер — вздыхает. И Рин ни капли не винит его за это. — Все еще холодно? — Д-да. Но все н-нормально. — Да уж слышу, — ворчливо говорит Соске. — Н-не звони сенсею, таблетки сейчас подействуют. — И не собирался, полчаса еще не прошли. Некоторое время Рин отбивает зубами чечетку, прислушиваясь к дыханию Соске. — Ты дрожишь так, что трясется кровать. — П-прости, ничего не могу с собой поделать. Раздается скрип, тихий стук, и Рин высовывается из-под одеяла. Соске стоит рядом с кроватью, сжимая в руках что-то похожее на… Его одеяло опускается поверх. Волосы лезут в рот, щекочут нос, и Рин отплевывается, отбрасывает уголок одеяла, упавшего на лицо. — А как же ты? — Я лягу рядом, не переживай. Подвинься лучше. Ты не против? Рин отрицательно мотает головой — как он может быть против, если по его вине Соске остался без одеяла. Он вжимается спиной в стену и широко раскрытыми глазами смотрит на Соске. Тот отворачивает край и ложится рядом. Сейчас между ними — одеяло Рина и слой фланелевой пижамы. — Вот же, — говорит Соске, — руки некуда деть. — И прибавляет извиняющимся тоном: — Ничего, если я так? Он кладет руку на плечо Рина, сползает чуть ниже и замирает. — Конечно. Рину кажется, что его температура повышается еще на пару градусов, так горячо плещет на щеки стыдом, но сказать об этом Соске, который и так делает для него все, что может, было бы откровенным свинством. На одной кровати тесновато, а они уже давно не дети, которые могли легко уместиться на диване. Со временем озноб утихает: то ли действуют таблетки, то ли второе одеяло, и Рин расслабляется. В груди щемит, стоит вспомнить, как Соске по часам приносил ему, заставлял пить горячий чай и даже поделился своим одеялом. Рин лежит, не шевелясь, стараясь не беспокоить задремавшего Соске. Его размеренное дыхание убаюкивает, и Рин почти соскальзывает в сон, когда Соске ерзает. А потом его пальцы вскользь касаются лба, проходятся по щеке и мягко щекочут губы. Соске придвигается чуть ближе, теснее, касается скулы сухими, шершавыми губами, скользит ими вниз, ко рту Рина, а потом судорожно выдыхает и отстраняется. — Рин? И только сейчас Рин понимает, что забыл, как дышать. Он делает тихий вдох, а потом выдох, стараясь дышать размеренно и глубоко, словно спит. На губах все еще горит поцелуй Соске, его дыхание обжигает кожу. И сердце стучит, словно сумасшедшее… Еще несколько бесконечных секунд Соске всматривается в его лицо — Рину хочется малодушно спрятаться под одеяло, — а потом расслабляется и затихает. Мысли в голове мечутся, словно перепуганные рыбки в аквариуме. Перескакивают с одного на другое. Вот есть Соске, лучший друг, твердое плечо поддержки. Вот есть Рин — заболевший и слабый, о котором Соске заботился весь день. А вот есть поцелуй, шершавый, сухой, от которого в паху свернулось странное жгучее возбуждение. Простая задача, все величины известны, кажется, сложи их — и получишь ответ, но почему-то у Рина они никак не складываются... Может, Соске просто хотел поцеловать его в лоб? Мама раньше так часто делала, когда пыталась без термометра определить, есть ли у Го или Рина температура. Способ, конечно, не самый надежный, но лучше, чем ничего. По крайней мере это кажется гораздо правдоподобнее, чем то, что Соске решил поцеловать его в губы. Они же оба парни, больше — друзья. Слышится вибрация — видимо «мамочка» переставила телефон на беззвучный режим — и Соске тянется за мобильником, выключает будильник. А потом его теплая ладонь касается лба. Осторожно, едва заметно — он пытается понять, получилось ли сбить температуру Рину. Это хороший повод «проснуться». — М? Соске? — Я разбудил тебя? Сейчас принесу термометр… Соске поднимается, и в комнате загорается свет. Рин жмурится, а потом открывает глаза, слепо моргает, пытаясь вернуть зрению четкость. — Держи. Если не получилось сбить, я звоню сенсею. В его голосе в этот раз слышатся упрямые нотки, и Рин уже в который раз за день покорно кивает. — Смотришь на меня коршуном, — бурчит Рин. — Просто волнуюсь. — Кажется, таблетки помогли. — Надеюсь. Хвала всему на свете, но на термометре значится «37,5», и Соске выдыхает с облегчением. Он забирает у Рина градусник и вместо него приносит стакан воды. — Пей. Говорят надо много пить, когда болеешь. — Да, сенсей, — фыркает Рин. — Сенсей? — Угу, ведешь себя как врач с пятилетним ребенком. — Извини, просто и правда беспокоюсь. Мне кажется, что Тома-сенсею стоило бы с большей ответственностью подходить к лечению пациентов. Высокая температура может быть опасной. — Он и подошел — рассказал тебе, что делать. Рин хочет прибавить, что Соске ведет себя совсем как нервная мамочка, что ему, в конце концов, уже почти восемнадцать, и он в состоянии позаботиться о себе сам, но забота Соске неожиданно приятна. И совсем не хочется его обижать. Соске улыбается, и морщинка, снова пролегшая между его бровей, разглаживается. Рин сует руку под подушку и смотрит на свой мобильный, потом моргает пару раз и снова вглядывается в дисплей. — Уже почти два! Спать, немедленно! Соске хмыкает и выключает свет. Комната погружается в вязкую липкую темноту. Чуть слышно скрипит кровать, уголок одеяла приподнимается, и Соске ложится рядом с Рином. — Ты что тут забыл? — спрашивает Рин. — Температура спала, озноба нет. Иди к себе, ты же так совсем не выспишься. — Я тебе мешаю? — Нет, но я тоже о тебе беспокоюсь, балбес. — Ничего, мне даже нравится быть ближе. — Сердце Рина пропускает удар и начинает колотиться быстрее. — Вдруг опять поднимется, а ты меня не разбудишь? Нет уж, я буду рядом. Спи. Простое объяснение, правильное, но отчего-то во рту пересыхает. А рука Соске снова ложится на плечо. *** Рин просыпается от запаха свежей выпечки. Язык во рту распух, и пить хочется так, что дерет горло. Но в целом состояние, вроде, сносное. Он приподнимается на постели. — Проснулся? Ты как? — Отлично, — хрипит Рин. — Я слышу. Или Рину мерещится, или в голосе Соске звучит неприкрытая ирония. В руку толкается стакан воды. — Пей. После пары глотков Рину определенно становится лучше, а когда в стакане не остается ни капли — и вовсе хорошо. Даже получается, не шатаясь, дойти до туалета. Прогресс — вчера его штормило так, что и шага толком не сделать... Помыться бы, но Рин уверен, что Соске не позволит — Тома велел не лезть в воду как минимум три дня, и Рин предполагает, что к душу это тоже относилось. Ничего, вот уйдет Соске на занятия, и можно будет заняться собой. Пока что он ограничивается тем, что умывается, чистит зубы и наскоро обтирается влажным полотенцем. Когда он возвращается в комнату, на столе его дожидается кружка чая, что-то похожее на булочки, яблоко и горсть таблеток. Соске в комнате уже нет, на столе лежит записка: «Я скоро вернусь, пожалуйста, поешь и сразу же ложись. Сенсей велел соблюдать постельный режим». Рин садится на стул и медленно завтракает. Булочка еще теплая, таких в столовой Рин еще не видел. Чаем можно разжиться на первом этаже общежития. Яблоко, наверное, оттуда же. И накрывает пониманием: пока он спал, Соске сходил в кондитерскую на углу, потом — за чаем. И даже захватил дурацкое яблоко — мол, витамины. В горле щиплет так, что приходится отложить булку и глотнуть чая. Господи, какой идиот. Какой же Соске заботливый идиот. В груди щемит от странной нежности, на глаза наворачиваются слезы, и Рин сердито стирает их кулаком. А потом возвращается к булочкам, съедает все до крошки и выпивает таблетки. Яблоко он прихватывает с собой в постель. Там он вгрызается в сочную кислую мякоть и думает, что теперь он точно не собирается нарушать режим — после такого точно нет. Потерпит пару дней без душа и бассейна, от этого еще никто не умирал. Соске возвращается через два часа. — Ты чего так рано? — удивленно спрашивает Рин. — Занятия же в самом разгаре. Ты что, сбежал с уроков?! Соске выглядит смущенным, на щеках его появляется легкий румянец. — Не сбежал. Объяснил, что мне нужно к доктору. — Ты заболел? — Нет, — Соске улыбается. — Сначала был у Тома-сенсея, потом в аптеке. В общем, Тома-сенсей велел растереть тебя вот этим. Только сейчас Рин замечает в руке Соске пакет, на котором изображен логотип ближайшей аптеки. — Это согревающая мазь. Ей нужно дважды в день растирать спину и грудь. Я сейчас — только руки вымою. Соске ставит пакет на стол и исчезает в коридоре, а Рин думает, что в его жизни еще ни разу о нем так не заботились. Чтобы целиком, полностью. Чтобы прогулять занятия, солгать про врача — хотя технически Соске не врал, был же у сенсея, только вряд ли он упомянул, что это для Рина, — чтобы не спать всю ночь толком, а утром встать и принести свежей выпечки на завтрак... Рин мысленно клянется обязательно сделать для Соске не меньше. Когда тот возвращается, Рин успевает прочесть вложенную в коробочку инструкцию и даже снять пижамную кофту. Он твердо намеревается больше не доставлять Соске проблем. — Не думаю, что у тебя получится хорошенько растереть самого себя. — Соске мягко вынимает тюбик с мазью из пальцев Рина. — Ложись на живот, сначала спину разотру. — Тебе еще не надоело со мной возиться? Соске сурово хмурится. — Не задавай глупых вопросов, Рин, и просто ложись. Рин тихонько сглатывает и подчиняется. — Сначала будет немного холодно, — предупреждает Соске. Слышится звук сворачиваемого колпачка, а потом на спину опускаются прохладные ладони. Рин вздрагивает и глубоко вдыхает. Мазь пахнет пряными травами и чем-то острым, жгучим. Движения Соске — плавные, но сильные. Это так похоже на массаж, что мышцы сами собой расслабляются. Пальцы Соске пробегают по плечам, массируют, едва задевая бока, а потом невесомо пробегают вдоль позвоночника. Такое простое, обычное движение вдруг отзывается в паху. Тепло сползает по пояснице вниз, к копчику, и жаром оседает на члене. Реакции собственного тела Рин пугается так, что замирает, мускулы каменеют, а Соске тут же спрашивает: — Рин, что? Больно? Голос Соске звучит хрипло. Рин отрицательно мотает головой, не поднимая лица от подушки. Какое счастье, что он может сейчас не смотреть Соске в глаза и как хорошо, что Соске не видит, что с ним происходит. — Потерпи еще немного, я почти все. И снова прикосновения пальцев, которые заставляют сердце биться чаще. Рина накрывает пониманием: через несколько секунд Соске закончит и попросит его перевернуться на спину. — Со спиной все, — говорит Соске, пока в голове Рина царит хаос из обрывочных мыслей, — поворачивайся. — Кажется, хватит, — тихо шепчет Рин. — Почему это? Доктор сказал, что обязательно нужно натереть и спину, и грудь. В голосе Соске снова звучат металлические нотки, в который раз за эти два дня. И Рин снова слушается: переворачивается на спину и громко сглатывает. Взгляд Соске, осязаемый и жаркий, скользит от лица вниз. И Рину кажется, что тот уже прикасается — проводит пальцами по горлу, задевает самыми кончиками грудь и живот. Мышцы сами собой напрягаются, под кожей отчетливо проступают мускулы. А взгляд Соске на мгновение «цепляется» за резинку пижамных штанов и, наконец, спускается к паху. Рину неудобно смотреть вниз и стыдно — на Соске. А еще страшно — вдруг Соске подумает что-нибудь не то. Или то, что еще страшнее, поэтому Рин изучает стену. И тихий сдавленный вдох Соске звучит знаком — увидел. — Извини, — бормочет Рин, все еще не глядя на Соске. — Это ты меня извини, — говорит тот надломленным голосом. И прежде чем Рин успевает спросить, что Соске имеет в виду, тот его целует. Поцелуй бетонной плитой прижимает к постели, сдавливает грудь, и Рину кажется, что все это не по-настоящему. Наверное, он спит, бредит, напившись таблеток. Потому что это же Соске. Перед ним Рин не боится показать слабость, ему можно доверить любые секреты, и даже спать с ним в одной постели... Лучший-друг-Соске, который за сутки превратился во что-то большее. От чьих прикосновений теперь стоит так, что больно, от чьих поцелуев — жидкое пламя по венам. Рин тихо стонет, когда Соске притирается ближе, наваливается сверху, целуя еще агрессивнее, жестче, и Рин сам не замечает, как кладет ладони на затылок Соске, пропуская волосы между пальцев. *** Неловкость возвращается с осознанием: в ванну все-таки идти придется. Вместе с этим накатывает понимание: они только что сделали это. Конечно, может, подрочить друг другу за настоящий секс не считается, но стоит вспомнить, как было хорошо, и Рин заливается краской. И еще думает, что с радостью бы повторил. Потому что было совсем не так, как… когда Рин дрочил себе сам. Но вообще Рин не слишком представляет, что будет дальше, и это чертовски пугает. Что изменится, что останется по-прежнему? Соске расслабленно лежит рядом — кажется, задремал, — и Рин дышит в его плечо и пытается понять, как ему выбраться из постели так, чтобы не потревожить. — Куда-то собрался? — Соске приоткрывает один глаз, стоит только Рину шевельнуться. — В душ. — Пальцы Соске сжимают запястье. — Отпусти. — Нет уж. И не надейся. Соске собственническим движением укладывает голову Рина к себе на плечо. Сопротивляться не получается, да и не особо хочется. Лежать так кажется почти привычным. Соске проводит ладонью по спине, невесомо касается кончиками пальцев. Каждое прикосновение, как бы глупо это ни звучало, словно задевает что-то внутри. Сердце в груди сжимается, а дыхание перехватывает от нежности. Потом Соске приподнимается, вытягивает сбившееся одеяло из-под их ног и заботливо накрывает обоих. — Что, теперь ты, как настоящий рыцарь, будешь охранять мой сон? — спрашивает Рин, улыбаясь. Перед глазами словно наяву появляется картинка: Соске в сияющих доспехах бродит кругом, охраняя спящего Рина. — А я, что ли, за принцессу? Вообще-то это драконы стерегут принцесс, пока не явится доблестный рыцарь. — Спи уже, принцесса. Я спасу тебя от любого рыцаря. — Рин снова фыркает, и Соске добавляет уже серьезнее: — И теперь всегда буду рядом.