Избрана судьбой

— Давно ты здесь? — опешила Виолетта. — Достаточно, чтобы принять решение все рассказать и тебе тоже, — вздохнул я. — Если, конечно, после всего, что узнала, ты захочешь… — Захочу, — отрезала моя подруга. — Я знаю, если ты кого-то и убивал, то они это заслужили. Это ведь правда? — Точно, — не дав мне и рта раскрыть, со смехом вмешался Эрнесто. — Наш добряк никогда не пойдет на убийство, если у него есть выбор. Да и видела бы ты, с каким лицом он убивает людей! — Да, я ненавижу убивать, — вздохнул я. — Но суть от этого не меняется. Кровь всех этих людей на моих руках. И мне не отмыть того, что давно стало моим вторым именем… — Не называй себя так, сколько раз говорить! — отрезал Эрнесто. — Ты — не чудовище и никогда им не был! Ты никогда не убиваешь людей без необходимости! Или считаешь, что гада, который выколол Габриэлле глаза, нужно было оставить в живых?! Или психопата-каннибала, или… — Кого? — не поняла Виолетта. — Ну, был один псих, который не просто убивал людей, а еще и съедал их, мимоходом пояснил мой друг. — Людей?! — охнула девушка. — Ужас какой! — Не бойся, — успокоил ее я, бросив на Эрнесто грозный взгляд. — Его уже давно нет. — И это ты прикончил его! — встрял мой приятель, — потому что понимал: он опасен. Если оставить его в живых, это чревато гибелью многих людей. Ты спас гораздо больше жизней, чем отнял, Феде. — Знаю, знаю, ты считаешь меня героем, каких свет не видывал, — возвел я глаза к небу. — А ты все время с нами споришь, — встряла Габриэлла, сзади положив руку мне на плечо. — И буду спорить, — не унимался я. — Если вы называете меня героем, то Джек Потрошитель — это защитник слабых! — Ты всегда так говоришь, — заметил Эрнесто. — Все, хватит! — отрезал я. — Закрыли тему! — Прости, Виолетта, — тепло улыбнулся девушке мой друг. — Спорить с ним бесполезно. Лучше уж просто замолчать, а то… Он осекся, потому что над лагерем разнесся зычный голос Агустино — пухлого четырнадцатилетнего мальчишки: — Эй, народ, разойдись! Ужин несем! Действительно, он и его друг Бернардо (он был на пару месяцев младше и не таким плотным) тащили большую кастрюлю. Позади них со стопкой мисок шел двенадцатилетний Просперо, тринадцатилетний Алберто с ложками и пятнадцатилетний Алессандро с нарезанным хлебом. Все эти ребята — работники кухни. В сражениях толку от них немного, но кулинарные способности поразительны. Благодаря их талантам бойцы до сих пор живы. Ведь для поддержания сил ребятам нужно хорошо питаться. В общем, не прошло и пяти минут, как все немедленно расселись вокруг кастрюли. Кто-то — на стволе другого упавшего дерева, а большинство — прямо на земле. Как всегда, почетное место занял Эрнесто на правах капитана, Габриэлла на правах его сестры и мы с Виолеттой на правах гостей. Работники кухни знали свое дело. Они приготовили настолько потрясающее жаркое, что есть и одновременно разговаривать было невозможно. Исключение составляли только мы с Виолеттой. Сначала я заметил, с каким удивлением моя подруга смотрит на ребят и понял, что ее впечатляет их воспитанность. Миски с едой у всех стояли не просто на коленях, а на подстеленных полотенцах, ранее принесенных с корабля. Ели все ложками, с хлебом, аккуратно. Да и руки мы заранее помыли. — А ты ожидала, что они, как пираты из фильмов, будут есть руками и вытирать рты манжетами? — невинно поинтересовался я. — Не знаю, — смутилась Виолетта. — Я ведь раньше никогда не видела таких, как эти ребята. — Кстати, почему, кроме Габриэллы, здесь нет девочек? — Не довелось, — пояснил я. — Понимаешь, эта команда состоит из детей, у которых нет будущего на суше. Как у самих Эрнесто с Габриэллой. Что их там ждет? Детские дома, возможно, разлука, лишения, нищета. Так же и у всех остальных. Эрнесто большинство из них находил случайно. А кое-кто натыкался на нас и сам. — Ты говоришь так, как будто являешься членом этой команды. — В сущности, так оно и было. Нет, я мог уходить с корабля на довольно длительные сроки, но большую часть времени предпочитал проводить здесь. — А как к этому относится твоя мать? — Я тебя умоляю! Да знай она хоть десятую часть того, чем, помимо музыки, раньше занимался ее сын, быть мне давным-давно в психиатрической больнице! — Я думала, ты любишь ее. — Да, поэтому молчу. Рассказать ей о том, что происходило со мной и Бьянкой, значит подвергнуть ее опасности. — Выходит, врешь? Но не ты ли мне говорил, что… — Я знаю, что говорил, Вилу. Поэтому не вру маме. Просто мы с ней заключили некое… соглашение. Она еще несколько лет назад согласилась жить по принципу «меньше знаешь — крепче спишь». — И она крепко спит, пока ты шляешься неизвестно, где?! — Ей не привыкать. У них с моим отцом когда-то было такое же соглашение. — С твоим отцом? А я думала, у тебя только мать. — Вилу, вообще-то у каждого человека есть отец. Его физически не может не быть. Так чему ты удивляешься? Я — не киборг, и у меня отец тоже был. — Был? — Да, был. Но такого отца, как мой, найти сложно, если не сказать больше. Я, действительно, горжусь тем, чьим сыном являюсь. — А что с ним случилось? — Прости, но я не хочу об этом говорить, Вилу. Когда-нибудь я непременно все тебе расскажу. Если, конечно, ты раньше не пошлешь такое чудовище, как я, куда подальше. Расскажу. Но не сейчас. Прости. — Я понимаю. Тебе тяжело это обсуждать. Но знай: я тебя не брошу. Ведь Эрнесто прав. Ты — никакое не чудовище. Не называй себя так. Не надо. Чудовище — тот, кто убил твою сестру и едва не убил тебя. Но не ты. — Почему? — Чудовище — это тот, кому нравится убивать и мучить людей. Тот, кто испытывает удовольствие от смертей, от страданий. А для тебя убить человека — огромная травма, правда? — Поразительно, как легко ты все поняла, Вилу. Да, все именно так. Когда я вынужден кого-то убить, кем бы этот человек ни был, внутри меня как будто что-то умирает вместе с ним. И я часто думаю: что бы сказал отец, будь он со мной. — Кстати, а почему ты никогда о нем не говорил? — Я и о сестре тоже не говорил. Тут Виолетта внезапно повысила голос: — Да ты, вообще, ни о чем и ни о ком не говорил! Я, и впрямь, знаю только твое имя! Хотя, честно говоря, уже и в этом не уверена! Кто ты такой, черт подери?! На острове неожиданно стало тихо.