Вся суть в Междустрочье

Диван, тишина, вокруг — пустота. Все, что есть вокруг него — это пустота. И в он в ее логове, как в ловушке. Когда-то мальчик умел любить. Он так хотел сиять, сиять, словно солнце, но все вокруг хотели другого. Он умирал у всех на глазах, но никто не протянул руку. И тогда свет погас. Он говорил: «мама, здесь нет света, я ничего не вижу. Мама, здесь совсем никого нет, совсем никого нет», но мама была той, кто стал висельником, который пришел, чтобы его повесить. И люди вокруг умирали в ранге времени. В руках страха. Когда он был мальчишкой, в те темные времена, еще до того, как люди научились видеть, он жил вслепую, с картинками в голове. Видение солнца, света, добра, тепла — и ничего. Когда он открыл глаза, здесь не было никого, кто мог бы сломать падение. Совсем никого не было. Уже юноша прозрел, и тогда, потеряв мать, обретя висельника, он решил, что пришло время тратить последнюю ночь. Прямо здесь. Он думал, что наконец-то видит все начисто. Он смотрел вперед, на силуэт перед собой — и видел висельника. Тот пришел, чтобы его повесить. Когда они пришли, чтобы его повесить, он стоял смирно, шею держал наготове, стал сильнее. Он был сильным сыном. Он чувствовал, что теряет контроль, но не смел забирать с собой душу. Он был сильным сыном. Нет, он не забирал за собой ничего, что было на земле. Он был сильным сыном, который погиб. Его повесили, его убили, но он упас свою душу от смерти. Когда мать была повергнута, когда солнце взошло за тучи — и настала гроза, — он погружался в пустоту, где не было никаких заговоров, только тихие мелодии классиков, как шуршание листа осенью, и весь мир уходил из-под ног. Он затихал, увядал, увядал, увядал. И диван, тишина, вокруг — пустота — сохранение его спасенной души. Ведь пустота — убежище для души, на которую ведется охота.

I donʼt know! Wonʼt get out alive, yeah!