Обнажая душу

После того, как госпожа Сацки сложила оружие и отошла от дел, распустив Академию Покаяния, он и так не находил себе места. А тут ещё и… — Манкансёку. Точно. Сегодня Манкансёку повела на свидание свою подругу. Подругу, но почему-то не его. Он так плохо представлял себе, что такое свидание вообще, и как эти двое проводят сейчас время. Зато очень приблизительно и смутно представлял себя самого, на месте Рюко. И эти мысли уносили его куда-то далеко, далеко от госпожи Сацки, от остывшего чая, над которым он сидел, повторяя до безумия, в пустоту: — Манкансёку. Кирюин содрогнулась. Ей, уже битый час терпевшей все эти сиюминутные вздохи, начинало казаться, что Гамагори наведался к ней совсем не на чашечку чая. И что такого с ним раньше не случалось. Канувшие вместе с Уставом Академии ранговые предписания и роли усложняли быт и взаимодействие с теми, кому привычнее отдавать приказы, с кем удавалось держать в ежовых рукавицах целую академию, но не решать проблемы друг друга. Во всяком случае, не такие проблемы. — Что-то случилось? — Да, — резко отозвался он, вытянувшись по струнке. — Манкансёку. Манкенсёку — в его жизни. Вот что случилось. — Не думала, что ты питаешь слабость к этой троечнице. — Госпожа Сацки! — в его голосе промелькнули оборонительные интонации. Пресекая дальнейшие оправдания, ей пришлось воспользоваться своим утраченным положением и, призывая к тишине, поднять руку. Что, конечно же, сработало. Произвести нужный эффект не помешала даже зажатая в пальцах чайная ложечка с фамильным гербом, которого она, пожалуй, даже стыдилась. В свете последних событий. — Может, ещё чаю? — поинтересовалась она, подзывая свободной рукой своего верного дворецкого. — Если бы только чай способен был утолить печаль, — уныло отозвался Гамагори, чуть не перевернув вновь наполненную чашку. — А разве нет? — с удивлением переспросила Сацки. Не найдя положительного ответа во взгляде напротив, она пожала плечами и открыла ему всю правду: — Мне обычно помогает. Думаешь, я почему вредной была? — Из-за чая? — поразился Гамагори. Подумав, Сацки ответила: — Нет. Но без чая было бы хуже. Не прошло и минуты, прежде чем ему удалось заметить за собой небольшую оплошность, которой он просто не имел права допустить: — Я хотел сказать, что Вы не вредная. — Угу, — Кирюин с невозмутимым видом поднесла чашку к губам. — То есть, не были вредной. — Угу. — То есть... сейчас тем более! Отпивая из чашки, она промолчала. — То есть, без "тем более"... Я запутался, — беспомощно сознался он. — Не бери в голову. Теперь она всерьез опасается, как бы весь остаток вечера он не посвятил самобичеванию из-за подобной ерунды... — А если чай не помогает? — неуверенно поинтересовался он, взирая на хозяйку дома снизу вверх. Он почти не надеялся услышать ответ, но показавшееся не случайным "обычно помогает" все же не давало ему покоя... К его удивлению, Сацки призналась: — В такие редкие моменты, — подчеркнула она слово "редкие", — Я иду шопиться. Гамагори чуть не подавился. И ежу понятно, что это словечко было явно позаимствовано от их общей знакомой, но все же услышанное буквально сразило своей абсурдностью. Наверное, даже с ее новой, молодежной прической эти слова звучат и будут звучать неподобающе, несоответствующие... Кстати, к ней он до сих пор не мог привыкнуть. К прическе. Когда его представление о чем угодно рушится, он остро ощущает всю нестабильность и изменчивость жизни, которую воспринимать иначе, нежели в штыки и с отрицанием, не мог. В последнее время новое наводнило, до краев заполнив его существование, а из старого, похоже, остался только он сам, навсегда потерявший смысл жизни в руинах Академии, бывший глава Дисциплинарного комитета. Он потерял не только работу, цель и свое (стабильное!) положение, но и железный повод видеться с Мако, потому как ряды Академии навсегда опустели. И эту пустоту еще можно узреть, в отличие от той, на душе, которую можно только почувствовать. Вдыхать с каждым глотком воздуха, не понимая, откуда взяться боли там, где не видно. Боль физическая была ему понятна и привычна, но не такая, не душевная. Когда он очнулся, госпожа Сацки стояла перед ним, но не в привычном белоснежном бархатном халате, а одетая в блузку и юбку в пол. Нет никаких сомнений в том, что она переодевалась здесь, не воспользовавшись другой комнатой, но очень удачно воспользовавшись его задумчивостью. И это почему-то ощущалось... никак. Даже к совести взывать не получалось. Все же не одну госпожу Сацки он узрел не так давно обнаженной (правда, краем глаза и всего на долю секунды), и в ближайшее время его душа никак не отзовется на наготу вообще. Да и не только душа. В связи с последними событиями они все утратили что-то важное, раз и навсегда разгадав загадку человеческого тела. Можно сказать, разрушив все иллюзии, веками поддерживаемые людьми и поддерживающие их самих. Многие теперь не знали, как с этим жить, особенно мужчины. Некоторые до сих пор сходят с ума, не зная как скоротать одинокие вечера и заставить себя снова поверить и возжелать... Хорошо, что Гамагори и до последних событий не шибко волновали подобные вещи. — Раз уж я все равно собиралась пройтись с Нонон по магазинам, почему бы тебе не составить нам компанию? — формально (или все же не совсем формально) интересуется Сацки, управляясь с непривычным аксессуаром в виде наручных часиков. — Тебе это пойдет на пользу. Конечно, перспектива на пару часов послужить дамам носильщиком и проводником в мир высокой моды под противные хрипловатые насмешки Нонон, прельщала слабо, но желание сослужить хоть какую-то (привычную!) пользу было намного сильнее. Дворецкий передал ему термос с чаем, и Гамагори молча откланялся, увязавшись за Сацки следом.