Ангел у дороги

      Погода выдалась на редкость скверная. Дождь лил беспрестанно вот уже третий час, и воздух потяжелел. Могильная земля влажно темнела, горсти ее сыпались на крышку деревянного с резьбою гроба комьями рыхлой черни. Ботинки, облепленные грязью, вязли в месиве, но Синдзи застыл, точно изваяние, и не мог шевельнуться. По макушке барабанили крупные капли; по лицу, шее струилась вода. Холодящими змейками стекала за шиворот, прочерчивала кривые линии да впитывалась в ткань рубашки — по случаю черной и абсолютно ему не шедшей.       Отец с Рей стояли поодаль. Девушка сжимала в пальцах ручку зонта, чей яркий принт выглядел до безобразия нелепо на фоне траурно-блеклой уединенности. Но сплетения цветочных узоров набухли и словно бы размылись водяным потоком; кружева — бесполезные и мало гармонирующие с рисоваными хризантемами — неряшливо обвисли. Растекался мутно-серыми красками, растушевывался плохо заточенным грифелем и силуэт Рей. Черное платье ее с ремешком, опоясывающим хрупкую талию, будто выцвело, потеряв насыщенность тона в безликой кладбищенской тиши. Волосы, отливающие небесной лазурью, ныне смотрелись грязно-пепельными, и лишь глаза по-прежнему горели киноварью. Они у девушки были совершенно кукольные: обрамленные веером длинных ресниц, завораживающе-прекрасные в своем рубинном сиянии и проработанные кистью художника любовно, кропотливо, но лишенные живого блеска. Всегда задумчивая и грустившая, верно, о чем-то своем, Рей даже сейчас не выказала толики волнения, и тень эмоции не отразилась на бледном ее лице.       А Синдзи едва сдерживал слезы. Он заставлял себя дышать глубоко и медленно в надежде подавить всхлипы, но безысходность сдавила горло и вибрировала, клокотала там вязким маревом. Глаза болели, как если бы в них налили свинца; лишь моргнув, он почувствовал облегчение — лживое и мимолетное. На коже, смешавшись с дождевыми каплями, вмиг остыла соленая влага, а щеки все горели — мальчик бросил косой взгляд на отца и понял, что тот, хоть не смотрел, видел непривычную сгорбленность, и дрожащие плечи сына, и эти слезы.       Только совсем они не трогали Икари-старшего, и тяжелая рука его не обняла худенькие плечи в молчаливой поддержке. На лицо Гендо — суровость черт, лишенных всякого изящества, многие женщины находили красивой — легла тень, вуалью затемнила взгляд, свела брови у переносицы. Плотно сжатые губы, казалось, никогда более не разомкнутся, и даже в их горьком изгибе читалась скорбь — холодно-спокойная, леденящая сердце вековой памятью. Он не желал ей делиться, равно как и не принимал чужих чувств.       Сам Синдзи был для него чужим. Всю отцовскую любовь — сдержанную, немую — получала Рей, такая же апатичная, с бесстрастным голосом и пробирающим до глубины души взглядом. Не сказать, что Икари-младший возненавидел за это сводную сестру, — к девушке он испытывал что-то сродни уважению, от которого при редком разговоре с ней теплели щеки да деревенел язык — мальчик просто замкнулся в себе, попыткам сблизиться предпочитая напрасные самокопания. Он упивался одиночеством, в тисках коего чах, и с мрачным удовольствием страдал.       Ограды вежливого безразличия, что они кропотливо и неосознанно возводили меж собой, разрушала мать. Внимание ее принадлежало лишь детям, и сердце, по чьей-то злой ошибке бившееся болезненно-слабо в еще молодой груди, дышало только любовью — истинно материнской, всеобъемлющей и всепрощающей. Синдзи тянулся к Юи со знанием: его не оттолкнут, не вспомнят о плохом, бередя подживающие раны. Он любил маму и находил в том спасение своей меланхоличной, трепетно-нежной душе.       Всего полнедели назад мальчик видел ее улыбку — до того мягкую, что собственное сердце, маленькое и глупое, дрожало, а потом заходилось в неясной кроткой радости. Тогда Икари, сидя напротив мамы за столом и обхватив ладонями чашку — они уже были приятно-горячими — рассказывал ей о школьном дне, чья затхлая грусть повторяла десятки, сотни предыдущих дней. Но Юи слушала внимательно: то морщинка ложилась на фарфоровый лоб, то уголки губ приподнимались. И Синдзи ощущал, как собственные губы расплываются в улыбке — обветренная, стянутая кожа чуть болела; трещинки наливались кровавым. Он позабыл о драке (или, вернее сказать, избиении) за углом школы, и липкий страх — отголосок пережитой неприятности — более не тревожил, не холодил внутренности. Чай остыл, и теперь ладони согревали чашку, клубившийся пар над коей имел вкус чабреца да лесных ягод. С коленки отклеился пластырь — Синдзи неспешно его пригладил, замолкая. Уютная тишина бархатом накрыла их плечи. Время, казалось, застыло, и ныне мокнущий под кладбищенским дождем Икари тосковал о тех бесконечно-долгих, невообразимо счастливых минутах, что обратились в горсть пыли на дне песочных часов.       Тоска эта могильною плитою давила на грудь, выжимая из легких остатки сырого воздуха. Синдзи вдохнул — звук при том вышел судорожным, хриплым — и вновь скосил глаза на родственников. Отец держал в руке ладошку Рей; мальчик словно ощутил бережную осторожность, с которой он это делал. Уголки губ задрожали — пришлось их прикусить: Гендо никогда не брал сына за руку. Не сжимал тонких, почти девичьих пальцев в своей ладони — широкой и мощной; не дарил тепла, какое растекается искренним доверием где-то там, внутри, от столь простого жеста.       Рей, глядевшая в туманную, стекающую разводами акварели даль, вдруг полуобернулась. У Синдзи перехватило дыхание: теперь она смотрела точно на него, и взгляд, дотоле стеклянный — хотя более живой, чем полагается иметь куклам — был невыносимо-внимателен. Проникал в самые затаенные уголки сознания и, вскрыв мягкое теплое сердце, ворошил кипы эмоций. Чувствуя, как охватывают его рдяные нити, как льется в глотку вишнево-гранатное варево, Икари не смел моргнуть и покорно захлебывался наваждением, что отдавало кровью — сухой, льдистой — в чужих глазах.       Не сразу мальчик понял, что Рей отвернулась — багрово-алые всполохи растаяли, так и не обвив жгутом беззащитную шею. И, конечно, Синдзи не догадывался, что душил его собственный эгоизм, взращенный старательно подавляемой ревностью. Потому не стало ему легче дышать, когда Рей ушла: отец ушел вместе с ней. Тонкие белые пальцы переплетались со смуглыми жилистыми.       А Синдзи остался — промокший и весь какой-то жалкий, ссутуленный, наедине со своим эгоизмом. Он хотел сейчас кинуться в объятья матери — и ничто бы его не тревожило, и ни до чего бы не было ему дела, кроме как воротничка ситцевого платья — единственного, что попадало в поле зрения, и уже темного от влаги — да ласковых теплых рук, прижимающих к груди. К сердцу — слабому, но отчаянно, с восклицающими перебоями живому. Икари прижимался бы в ответ, и благодарно слушал неспокойное биение, верно полагая, что нет для него в целом свете звука прекраснее, и целовал мамины руки, мамино лицо…       Но перед ним только гроб, зарытый в противно-вязкую землю, неестественная алость мертвых роз на могиле да кованые — узор был прост, безыскусен — ворота кладбища. Сквозь просветы железных витков мальчик наблюдал все то же: дымилось и плакало небо, и ничего кроме монохромной грусти, казалось, не существовало теперь. А за стальными прутьями тянулась, изгибалась неприглядная тропа, едва ли различимая средь зарослей чертополоха. Вела она к старой церкви, чьи доски крошились трухой, и стены со слепым взглядом отсутствующих икон ветхостью своей, отсыревшей, сужали пространство.       Синдзи зажмурился, отвернулся: не было сил видеть буквы и цифры — ровные, позолоченные, сухо констатирующие истлевшую жизнь под мраморной плитой. Не было сил слушать могильное беззвучье — плотное и глухое, с каким шелест дождя входил в удивительный резонанс. И не было спасения от крестов: они маячили пред внутренним взором свежей фотографией. Мальчик, распахнув глаза, спешно опустил голову, чтобы видеть только носки ботинок, и ступил прочь — под ногами мерзко хлюпнуло.       Аккуратность шагов — чересчур видная и совершенно не сочетающаяся с забрызганными брюками — чавкала полужидкой землей и тонула, словно отпечатки рифленой подошвы, в рыхлом месиве. Но движения становились все более деревянными, угловатыми: Икари что-то мешало, и он в панике ускорялся. Липкий страх паутиной обвил запястья, резнул по сгибу коленок — Синдзи вдруг сорвался на бег. Не видя ничего пред собою, он спотыкался поминутно, и все ему казалось, что безликое сырое полотно окутывает, точно саван, что кресты колют, впиваются в трепещущую плоть. Ветер хлестал о скулы, забирался под рубашку, а потом наклонил ветку-плеть — через мгновенье Икари потирал оцарапанную щеку.       Боль, пусть незначительная, отрезвила. Серым пятнам, безыскусно и пугающе монохромным, вернулись очертания: тропинка, приведшая к развалинам церкви, да ковыль, чертополох и горький полынный запах…       Синдзи вдохнул глубоко и судорожно, сел на бровку тротуара — полустертую белую полосу — и закрыл лицо руками. Слезы душили его, но лишь беззвучный шепот слетал с искусанных губ; сквозь пальцы сочилась талая вода. Она капала на землю, теряясь в дождевой, только жар ее помнили уставшие, покрасневшие веки. Он перестал чувствовать время, точно застыло оно на этом беспросветно-трагичном кадре — и не оживут радостные минуты, а отсчет продолжится горечью вздохов и слез.       Но дождь прекратился, и солнечные лучи робко, неуверенно позолотили траву, поиграли отблесками на куполах церкви, не пытаясь, однако, согреть мальчика. Потому не ощутил он теплого дуновения, не увидел мягкого света. Однако голос — тихий и вкрадчивый — отнял руки от лица, позволяя хоть на миг развеять тягостные думы.       — Небо плачет дождями, но всех его слез не хватит, чтобы охладить пыл одного маленького страдающего сердца. От этого больно ему. И мне. — Мальчик, по виду ровесник Икари, присел рядом, непозволительно близко, так, что локти их соприкасались. Синдзи рефлекторно одернул руку, стыдясь, впрочем, нервной угловатости жеста.       — Кто ты? — хрипло вымолвил он.       — Каору. Каору Нагиса, — полуулыбнулся мальчик. — Хоть имя, коим меня нарекли здесь, ничего и не значит.       — Всякое имя что-нибудь значит, — робко заметил Синдзи, дивясь тому, что голос прозвучал куда более уверенно, чем обычно, и даже дрожь от недавних слез не испортила его, не сделала излишне жалким.       Неожиданный собеседник улыбнулся шире, и было в том что-то ласковое, смущающее. Подросткам несвойственен подобный изгиб губ. Так улыбаются взрослые своим детям. Так улыбалась… мама.       На глаза вновь навернулись слезы.       — Не плачь, пожалуйста. Душа твоей мамы обрела покой.       Синдзи резко вскинул голову, встретившись с Нагисой взглядом. И хотел отвернуться во мгновение, но не смог.       Кроваво-алые глаза проникновенно смотрели в его — заурядно голубые, и не было в них толики сходства с ледяными в своей отрешенности глазами Рей. Злой, казалось бы, цвет вовсе не отталкивал, лишь пленяя мягким бархатом. И столько в этих глазах было чего-то неясного, но высокого и нежного, верно, называемого милосердием, что Икари захотелось расплакаться еще горше: не стоил, он совершенно не стоил такой доброты.       — Откуда… откуда ты можешь знать? — Вопрос вышел неуверенным, почти риторическим. Искра догадки — абсурдной и единственно правильной — вспыхнула, сжигая налет времени. Вспомнилась вдруг легенда, из-за которой всякий обходил заброшенную церковь десятой дорогой. — Т-ты… ангел?       Каору легкомысленно пожал плечами.       — Лилим величают нас по-разному, но — да, ты прав, Икари Синдзи-кун.       Мальчик пропустил мимо внимания, что имени своего он не называл, ибо мысли занимало совсем иное, тревожное и мрачное, и кровь отлила от щек. Ненавидя себя за испуг — верный признак малодушия — он зябко обхватил руками плечи. В тот же миг что-то невесомое и невидимое человеческому глазу коснулось спины лебяжьим пухом — и стало до приятного тепло, вместе с тем — спокойно.       — А еще Лилим — мастера на выдумку страхов, кои потом выдают в красивой обертке мифов и сказаний, — продолжил Нагиса уже без тени улыбки. — Местная легенда гласит об ангеле, что забирает души к нему пришедших, верно? Я лишь провожаю их до Небесных Врат. Не бойся, Синдзи-кун. Твое время придет нескоро, и сердце твое не будет знать покоя, но в суете и мелочных хлопотах тебе откроется тайна бессмертия души человеческой.       Мальчик смотрел на Каору так, словно тот заговорил на другом языке — мудреном и совершенно непонятном. Так оно, пожалуй, и было — и опять сознание накрыло волнами удушливой жалости вмеремежку с презрением. Низко он, должно быть, выглядит в глазах ангела! Отец прав в своем равнодушии: разве ничтожество достойно внимания?       Ладонь, узкая и сухая, осторожно, точно боясь спугнуть, легла поверх руки Синдзи, обхватила мягко — и в следующий миг подростки стояли на ногах. Икари неловко пошатнулся, но впервые ему не дали упасть. Удерживаемый кольцом бережных тонких рук, он смущенно спрятал лицо в чужих волосах — необыкновенно белых и легких. Ощущение прядей-пушинок, щекочущих нос, помогло догадаться, отчего было столь тепло даже когда он сидел на бордюре: крылья, подлинно ангельские крылья обнимали его.       — Каждый человек достоин любви, и сердце его болит, не найдя утешения в одиночестве. Пускай же тревоги оставят тебя, Синдзи-кун. Ты хрупок, как стекло, и тем мне симпатичен.       Мальчик растерянно выдохнул Нагисе куда-то в шею:       — Симпатичен?..       — Иными словами, я люблю тебя.