Эпистолярные встречи

Не выбраться. Никак. Не получится. Не отпустит. Сегодня на улице девушка смотрела на меня. Понимала? Кажется — идет человек. На самом деле — нет. На самом деле — скорее механизм, машина. Машину можно запустить, дать команды, выключить, перевести в режим ожидания, вывести из строя. Со мной так можно, есть команды, есть алгоритмы и протоколы. Если они сбиваются, начинается обнуление. Перезапуск. Желание выбраться. Похоже на неунимающийся спазм. Тело — это механизм, в него забиты команды, которые запрещают. Не выпускают. Не дают. Знаю, что сознание может проложить новые связи через поврежденную нервную систему, может восстановиться. Не знаю, как. Не понимаю, что для этого нужно делать. Выпусти меня. Тело отвратительно — как тюрьма. Его таким сделало кресло. Если кто-то и заперт внутри, непонятно, можно ли выбраться. Голова болит. Как перед обнулением. Если задача выполнена не по протоколу. Обнуления не будет, а голова все равно болит. Все пульсирует. Тонкие иглы в голове и голос. Не дает забыться. Не позволяет окончательно запереть внутри. Кого? Меня. Помоги мне. Выпусти. Пожалуйста. А ведь у еды есть вкус. Сладость, например. Почти обидно, что некому об этом рассказать. Но кому это вообще может быть интересно? Я знаю, почему должен вести записи, но не знаю, какое ставить число. Сегодняшнее? Сегодня я вспомнил, что произошло в 43ем. Не буду ставить никаких чисел. Только больше запутаюсь. Стив. Роджерс. Прочел в музее. Имя, достаточно простое. Обычный факт. Но я помню, как произносить эти слова именно моим голосом. Странно, ведь так давно уже ни с кем не разговариваю. Механизмы ломаются. Не хотят выпускать меня. Но теперь нет синдрома запертого человека. Сыворотка, из-за нее все восстанавливается быстрее. Агонизирующий опыт раскалывающегося Я. Прочел сегодня. Вот, как это называется, вот, что делает электрошок. Тело не хочет выпускать. Но я помню имя. И теперь понимаю, когда болит голова и все пульсирует — все время слышу эти самые два слова. Стив. Роджерс. Они меня выпустят. Джеймс Бьюкенен Барнс. Тоже слова из музея. Не имеют никакого смысла. Сегодня смотрел репортаж из Заковии. Стив, тебя там очень много. У тебя есть принцип — стоять до последнего, собой пожертвовать, но спасти всех, кого еще можно. И ты спасаешь. Десятки, наверное. Возможно, сотни. Этим людям посчастливилось — их спас бравый Капитан Америка. Странно, почему же он не спас меня? Не захотел? Не смог? Не успел. Обида — вот что это такое. Непроизносимая концепция для живого оружия. Но не для меня. Мне обидно, потому что ты помог всем на свете, но только не мне. Если мне обидно, значит, у меня есть эмоции. Сколько же времени понадобилось, чтобы это осознать? У машины же не может быть эмоций. Было невероятно страшно. Ветер этот проклятущий. Все внутренности как будто подбрасывает и выворачивает. Я лежал там и почему-то был в сознании. Не звал тебя. Самое ужасное, что мне было плевать, кто меня найдет и что сделает. Слишком больно и слишком страшно. Просто безумно хотелось, чтобы нашел хоть кто-нибудь. Все равно. Лишь бы нашел и помог. Сделал что угодно, и все бы прекратилось. Я тогда и малейшего понятия не имел, как сильно ошибаюсь. Хочется фруктов. Я люблю какие-нибудь конкретные? Баки. Помню, как произносит твой голос. Почему-то только он и делает имя осмысленным. Ты помог бы мне, Стив, если бы знал. Сейчас я уверен в этом. Просто так хотелось поупиваться своей обидой. Но есть же и другие эмоции. И точно-точно есть вкусы. Сначала от пищи выворачивало. Наверное, сбилось все к чертям. А теперь как-то наладилось. Я знаю, ты бы выслушал мои разглагольствования о вкусах. Хотя звучало бы нереально глупо. Я помню, как убивал девушку. В деталях, очень четко, поэтапно. Помню, как нажимал на курок, наверное, даже помню скрип спускового механизма. Я сделал это? Я водил девчонок на свидания, денег не было ни гроша, никаких дорогих подарков, никаких цветов или конфет. Что оставалось нам тогда? Только танцы. И был ли я популярен? Ну да, был. Настолько, что мог вытащить девушку на свидание и тебя тоже обеспечить девчонкой. Ее подругой. И потом я просто убил ее. Такой вот малый-не-промах. Мне так нужно поговорить с тобой. Пришел бы я, если бы ты позвал? Сказал «Бак, хватит валять дурака, у нас чрезвычайная ситуация, нужна помощь»? Конечно, пришел бы. Я ведь вечно тащусь туда, куда ты зовешь. Предыдущая запись не имеет смысла. У меня есть еще одна установка, которая… она моя, личная. С ней нельзя бороться никакими силами, потому что это не вбитая в голову команда, а только мой выбор. Я должен тебя защищать. Даже когда ты в этом не нуждаешься. Даже от себя самого. Она сработала тогда на хэликерьере. Так что никуда бы я за тобой не пошел, ни в коем случае. А вот если бы ты погиб в этой треклятой Заковии… Мы однажды поговорим об этом. У меня раньше волосы были намного короче. Они так отросли за то время, пока я был не в криокамере? Помню Сару Роджерс. Так удачно, что она была медсестрой. Чертовское везение, а Стив? Не думаю, что иначе тебе удалось бы как-то дотянуть аж до 21го века. Ты ищешь меня? Думаю, да. Потому что сегодня очень хочется выйти на улицу и кричать, что я здесь. Попал под дождь, промок до нитки. Ты кому-нибудь рассказывал про газеты? Спорю, что нет. Я мог бы разрушить твой нынешний образ просто в пух и прах буквально парой веселых историй. Вообще у меня новая позиция, и от старой она кардинально отличается. Я ведь тебя тоже нигде и ни в чем не уберег. Такие мы хреновые друзья. Настоящие зато. Это очень странный процесс. Ночами снятся кошмары. Дикие. Такие, что соседи предпочитают не встречаться на лестнице и, наверное, жалеют о том, что им не мог достаться обычный парень, который постоянно делает ремонт, или громкая семейная парочка, в порыве страсти ломающая мебель. Голова болит, мышцы ломит, все тело — один большой спазм. Я даже не понимаю, может ли со мной такое быть вообще или это опять игры разума. Зато утром легче. Как будто бы становлюсь свободнее. Я так запутался. Пожалуйста, просто найди меня. На моих руках очень много крови, Стив. Такие дела. Ты смог бы простить меня, если бы я убил кого-то, очень близкого тебе? Снова встретил ту девушку, на этот раз в магазине. Представляешь, когда-то я бы подумал, что она со мной заигрывает. Забавно. Она скорее хочет помочь. Может, у них тут есть клуб для людей, которые хреново выглядят и орут ночами? Приходишь туда, садишься на стул — пластиковый, неудобный, наверняка скрипучий — и говоришь: «Я Зимний солдат, и за прошедший месяц я никого не убил». И все вяло аплодируют. Я открывал глаза. Сразу обрушивался свет, звук. Наперебой звучали голоса, рассказывали, кто я такой, что происходит вокруг. Вдалбливали, что теперь я — машина, внутри которой пустота да алгоритмы для выполнения приказов. Мне тогда казалось, что так оно и есть. Вспомнил, как все начиналось, Стив. Как же мне было паршиво после плена в Аззано. Первая ночь — так вообще хоть волком вой. Глупо было бы вот прямо там тогда и откинуться. Ты уже такой путь проделал, навел столько шороха на базе. Я все лежал в какой-то горячке, не мог отключиться и в себя прийти не мог. Чувствовал твои губы на своем виске — как дуновение ветра, даже не знаю, правда ли это. Или такой двойной бред. Сейчас мне кажется, что ты целовал меня. Целовал же на самом деле? Я помню, как ты смотрел на меня на хеликерьере — так разве смотрят на друзей, пусть даже очень хороших (я к этой категории точно не отношусь)? Или я опять несу какой-то бред? У меня снова есть желания. И снова есть чувства. Они ужасны. Одиночество — ужасно. Оно сужает мир до какой-то бессмысленной щелочки. Все собой заполоняет. Найди меня, пожалуйста. *** Стив, оглушенный, стоит посреди полутемной кухни, истории с газет скрывают окна, позволяют только грязному солнечному свету просочиться внутрь. Он не слышит ни шагов, ни скрипа двери, ни щелчка, с которым открывается замок. Баки просто появляется на пороге комнаты. Смотрит на него, видит блокнот в руках и, наверное, сразу все понимает. Стив знает, что нужно начинать разговор, но голос скорее всего подведет. — Давно здесь? — Баки не выдерживает, нарушает молчание первым, смотрит пристально и жутко удивленно. — Минут сорок, — он видит всю серьезность своего положения в глазах Баки прежде, чем до конца осознает ее сам. Дневник жжет руку похлеще раскаленного железа. Черты трагедии отпечатались на лице Баки, темные круги под глазами, опущенные уголки губ, усталость во взгляде — вторят тому, что говорят страницы. Только сеточка морщин у глаз и напоминает о том, что он умел улыбаться. Лучше всех. Вот настоящий человек. Живой. Потерянный. С идиотским пакетом из магазина в руках. Баки в два шага преодолевает разделяющее их расстояние, щелкает выключателем чайника. — Просто разговаривать будет глупо. Люди же не зря ходят по всяким кафе. Чтобы еще чем-то заниматься во время разговора. Есть только чай, не обессудь. Ты же точно захочешь поговорить. — Чай — отлично. Можем помолчать, если хочешь. Баки первым заговаривает, вот только от его слов веет ледяным дыханием ветра между двух протянутых рук, которые не успеют соприкоснуться. Стив чувствует пропасть между ними, и мост из слов над ней уже не возведешь — их попросту не хватит. Даже ему. Баки закрывается от него — колючим взглядом, резкими интонациями, длинными волосами, хочет прогнать, а пропасть все ширится. Неверное движение — сорвешься, будешь падать бесконечно и потом костей не соберешь. Стив отчаянный. А рядом с Баки — безбашенный. Он, конечно, прыгает. Протягивает руку — пока ему ее не сломали — делает шаг над пропастью в полметра исцарапанного пола, прижимает к себе, вдыхает знакомый запах. Мгновение чувствует, что сейчас его отшвырнет — годами мучений, накопленной болью и обидой, разрядом электрического тока. Знает, что кубарем покатится по обшарпанному полу. Баки в его руках — живой клубок нервов, натянутая струна, вот-вот лопнет, жгуче хлестнет по пальцам, кожу рассечет до крови. Воздуха не хватает, все дыхание вышибло напрочь. Звуки возвращаются медленно, неохотно, льются из-за покрытого газетами окна, тихо гудят сервоприводы, пол скрипит под ними. Баки стоит, уткнувшись в его плечо, не делает попыток вырваться. Живой человек, не послушная машина, не черно-белая фотография, не элемент музейной экспозиции. Живой и очень, очень уставший. — Ты должен мне рассказать, — тихо произносит Стив куда-то ему в висок. — Что? — Все, что хотел, вообще все. Я очень хочу слушать. И не пытайся меня прогонять, ладно? — Ты все равно же не уйдешь? — Нет, не надейся. Баки молчит, прижимается к Стиву, гулко стучит сердце. Проходит бесконечно-долгое мгновение. — У меня не такой уж неприятный голос, — вдруг начинает говорить Баки, и Стив чувствует, как снова становится трудно дышать. — Сначала что-то было со связками, скрипел отвратительно, сейчас намного лучше. Стив крепче прижимает его к себе. Пытается движениями, импульсом, теплом, исходящим от тела, дать понять, что уже точно не отпустит. Ни за что. — Я недавно понял, что дико ревную. Вокруг тебя же постоянно куча людей. Кстати, сейчас есть очень хорошая музыка, столько новых песен, ритмов. Знал бы ты, как долго мне пришлось вспомнить, почему я вообще так люблю музыку, — Стив не видит лица Баки, но чувствует, что тот улыбается — искренне, по-настоящему, он в этот момент все готов отдать, лишь бы слышать его голос. — И знаешь? Все написанное — правда. Мне так безумно хотелось, чтобы ты пришел. Чтобы нашел меня. Спасибо тебе. Стив крепче прижимает его к себе. Так много еще придется сделать. Утрясти, согласовать, предотвратить. Но это все становится совершенно неважно. Вдвоем они всему миру смогут дать отпор. Как раньше.