ещё тупее

— Домой? — Домой. Улыбаются, как дураки, друг другу, от этого неловко, и Дживон, не зная, чем занять руки, закидывает их за голову. Улыбаться не перестаёт. Ханбин тоже. Они стоят на крыльце ресторана, у него такое французское название, что Дживону стыдно за свои драные джинсы и майку, которую он носит уже третий день, потому что она слишком удобная, и это, наверное, какая-то магия (надо пользоваться моментом, такое блаженство не может длиться вечно — это что-то типа закона мироздания). На Ханбине узкие чёрные брюки, блестящие ботинки и рубашка, с забранными до локтя рукавами. Ворот расстёгнут на пару пуговиц больше, чем это можно было бы назвать приличным. Не то чтобы Дживон имел что-то против — в конце концов, такую красивую шею прятать ещё более неприлично. И ключицы — серьёзно, они были созданы, чтобы сбивать все мысли Дживона с курса, как радиоволны сбивают с курса китов. Волосы — тёмные, винные, насыщенные, подростковый такой бунт. Они странно сочетаются с одеждой, словно сам Ханбин не может решить, шестнадцать ему или всё-таки двадцать два. Он сегодня не убирал волосы назад, и с чёлкой кажется совсем уязвимым. Хочется забрать его домой — и никому не показывать. Запястья у Ханбина загорелые, на правой руке часы — отец подарил на совершеннолетие, так-то Ханбин их только на подобные встречи и носит, вроде как дань уважения. Вот и сегодня отсидел — не пожизненное, конечно, но даже одного вечера хватает, чтобы его словно высушило, истощило. У него усталое лицо, а когда Ханбин смотрит на Дживона, то ещё и очень мягкое — Дживон, наверное, никогда не привыкнет к этому взгляду, но, господи, пусть бы он оставался таким как можно дольше. — Вызовем такси или прогуляемся? — Ханбин подходит ближе и приваливается к плечу Дживона. Он тёплый и приятно тяжёлый — единственный якорь, который нужен Дживону в этой жизни. От него пахнет выдыхающейся туалетной водой, немного дымом, словно кто-то курил рядом, и ещё немного алкоголем. — Давай прогуляемся до остановки, а потом поедем на автобусе? Будет романтично, — Ханбин хмыкает, но кивает, и Дживон обнимает его за талию — под рубашкой чувствуется сила и жар ханбинового тела. У Дживона кружится голова. — Пьянь, — смеётся он Ханбину в ухо, а потом тащит его вниз с крыльца. — Совсем немного вина. Отец бы убил меня, если бы я не выпил, — Ханбин приваливается к боку Дживона, едва не виснет, хорошо ещё, что не ленится перебирать ногами. — Было скучно. Отец запретил прикасаться к телефону до полуночи. — Тоталитарный режим какой-то, — Дживон коротко мажет Ханбину по щеке губами, и нездоровый, пьяный румянец на его лице становится только темнее. — Просто херня, — и поджимает губы, ясно давая понять, что говорить об этом не хочет — ни сейчас, ни когда-либо потом. Ну и ладно. Они идут пару минут в молчании — Ханбин перестаёт вешаться на Дживона, а просто шагает рядом, изредка цепляя его за пальцы, словно ребёнок. На улицах тихо и оранжево от света фонарей, только изредка проезжают машины, и огни их фар расплываются перед глазами. — Раз тут такой случай, то ты просто обязан рассказать мне что-нибудь постыдное. Ханбин аж дёргается: оборачивается, смотрит так возмущённо, мол, ты вообще совсем, парень, а Дживон только ржёт ему в лицо (такое оно в этот момент тупое, что хочется сделать мем, а потом рассылать всем знакомым). — Нечего, — Ханбин говорит это таким голосом, что, кажется, даже у гугл транслейта получается выразительней. — А если бы и было что, то это всё по твоей вине и при твоём участии. — Эй, это сейчас было грубо. Ханбин хмурит брови, но уголок его губ предательски дёргается — не он один умеет корчить рожи, правда, профили у них немного разные. — Хотя бы скажи, что любишь меня. Ну и там. Жить не можешь. Ханбин только качает головой. Как-то незаметно они замедляют шаг, а потом останавливаются совсем. Атмосфера меняется так медленно, что Дживон даже не сразу это замечает, а потом оказывается слишком поздно. Они замирают посреди улицы, посреди ночи, посреди пятна фонарного света. Дживон ведь просто шутил шутки и был дураком, правда ведь? Лицо Ханбина оказывается в тени — только и видно, как блестят глаза. — Люблю. Не могу. Доволен? — говорит устало и искренне. Говорит, словно сдаётся — окончательно и насовсем, а потом берёт Дживона за руку, берёт крепко и как-то безвозвратно. Нужно что-то сказать, только Ханбин — аномальная страшная зона, самый бермудский треугольник. Дживон совсем потерялся. — Ты чего, — он делает шаг ближе, так, что они едва не соприкасаются носами и Ханбин смешно скашивает глаза к переносице. — Жуткий совсем. — Сам же попросил. Дживон глупо кивает: — Ага. Они так и стоят, не двигаясь, только Ханбин мягко перебирает пальцы Дживона — обычно это успокаивает, а сегодня совсем нет. Дживону тревожно и шумно внутри, словно его взболтали, а теперь всем этим внезапным чувствам в нём просто тесно. — Закрой глаза. Ханбин закусывает губу. — Зачем? — склоняет голову к плечу, так что его шея напрягается, длинная и сильная. Собраться не помогает вообще. — Хочу тебя поцеловать. — А если не закрою? — Будет стрёмно. Ханбин фыркает и толкает его несильно в грудь: — Иди ты. Дживон накрывает его щеку ладонью: — Ким Ханбин, мне так от тебя плохо, задолбал. Ненавижу тебя, — и расплывается в такой широкой улыбке, что хочется умереть на месте. — Долго готовился, чтобы сказать мне это? — Пиздюк. Ханбин целует его сам, языкасто и торопливо, а потом ещё немного лапает за задницу. Дживон пытается сопротивляться, правда. — Мне кажется, мы пропустили все автобусы на свете. — В такси есть вайфай, — говорит Дживон и всё-таки лезет поцеловать ханбинову шею. — И в такси можно обжиматься и ехать к дому одновременно. — Практично. — Я знал, что тебе понравится, — Дживон вытаскивает из кармана Ханбина телефон, толком не отрываясь от его шеи. — Но знаешь, что понравится мне? Ханбин отворачивается от него и для надёжности пытается отпихнуть лицо Дживона рукой. — Даже слышать не хочу. — Горячий изнурительный секс. В процессе можешь мне выболтать ещё что-нибудь. Ханбин закатывает глаза, Дживон почти слышит, как они заворачиваются ему куда-то внутрь черепа — и это, вообще-то, не особо вежливо. — Ты снизу, — и это звучит не как предложение, а констатация факта. Дживон даже не успевает удивиться или возмутиться. Или вообще хоть как-нибудь отреагировать прежде, чем его рот открывается сам собой: — Окей. — Ты быстро согласился. — Ты тоже. Гиенят оба, а потом, отдышавшись, Дживон вызывает такси. — Будут минут через пять. — Ага, — Ханбин привычно приваливается к его боку, кладёт голову на плечо, а Дживон привычно его обнимает рукой. — И знаешь, что. Мне нравится эта рубашка. Ханбин щипает его за бок. — Нет, даже не думай. — Правда, нравится. — Я надеялся надеть её в следующий раз. — Если у тебя не будет рубашки, ты не сможешь пойти. — Сделаю вид, что это на самом деле именно так и работает. — Люблю тебя. — Кажется, наше такси. Не распускай руки особо, а. — В Америке мы бы могли целоваться в такси. — Ага. Машина правда приезжает за ними. Ханбин забирается внутрь первым, Дживон лезет следом, они сидят не особо близко, но бёдра и колени всё равно соприкасаются. Дживон достаёт из кармана телефон и набирает сообщение: я медленно снимаю с тебя всё, кроме рубашки У Ханбина на лице ужас и неверие, ТЫ СЕРЬЁЗНО и восклицательные знаки — всего на секунду, а потом Ханбин, кажется, постигает дзен. биай: жаль, что я снял галстук перед рестораном. можно было бы сделать кучу крутых вещей ким бобби: дома есть какой-то галстук джунэ биай: я не могу решить это потрясающе или просто очень ебануто Дживон ржёт и толкает его плечом. А потом гладит по коленке. И Ханбин смотрит так, что сразу понятно, как он сильно. И это взаимно.