Квартум

— Я буду играть Локи впервые за четыре года. Это так захватывающе! (с) Том Хиддлстон

      Лондон бушевал. Вернее, бушевала та его часть, которая высилась над верхушками зданий. Хмурое небо, напоминающее промокнутую грязью вату, за последние три дня извергло из себя месячную долю осадков и останавливаться явно не собиралось.       Конечно, каждый уважающий себя лондонец давно должен был бы привыкнуть к такой погоде, и Том с гордостью мог сказать про себя, что всегда отличался терпимостью к капризам родного Альбиона. Но сейчас, стоя у входной двери и слушая неожиданно противный влажный шум дождя, он впервые поймал себя на мысли, что хочет — очень хочет — остаться дома. Вместо того, чтобы полтора часа тащиться по размытым сельским дорогам до Шеппертона, можно было бы сесть на диван с бутылочкой Гиннеса и пересмотреть что-то вдохновляющее. Не дергаясь, не отвлекаясь на звонки, не препарируя фильм и актерскую игру, а просто наслаждаясь выдавшимся уютным досугом. Возможно даже, с непривычной дерзостью подумал Том, он мог бы отключить свой смартфон, чтобы на время почувствовать себя обычным человеком. Он пил бы пиво, подъедал запасы, а жизнь проходила бы где-то за окном — в студиях, ресторанах, на приемах. В конце концов, эта огромная махина киноиндустрии вполне могла бы прожить и без него хотя бы один вечер.       А еще Том сделал бы вот что: съел чизкейк. Воздушный кремовый чизкейк по удивительному рецепту, выстраданному доблестными соплеменниками-бриттами — большими охотниками за кулинарными шедеврами. Традиционный чизкейк с натуральной вишенкой на остреньком крае определенно улучшил бы общую картину мрачной готики, царившей везде, куда бы Том ни пришел. На студии, в пабе, расположившемся внизу улицы, и в душе́.       И в этой самой душе́ особенно. Том вдруг почувствовал пугающе бурный прилив жалости к самому себе. Столько было сделано. Неужели этого мало? Горло стиснула невидимая рука с длинными холодными пальцами, а под стеганой курткой по плечам и груди прошла волна дрожи — будто рябь на поверхности стоячего озера. Течению взяться неоткуда — ты то, что ты есть, но движутся подземные воды, и ты все равно каким-то образом изменяешься, хотя этого никто и не замечает. Это сродни вливанию новой донорской крови. Мешок с плотью и костями остается все тем же, но начинка… Ох, начинка становится пикантнее. Четыре года прошло, да? И вот подземный поток наконец хлынул в податливые озерные воды.       Том вздрогнул, выдернутый из размышлений гудком автомобиля, припарковавшегося возле дома.       Просто сделать один шаг вперед и взяться за дверную ручку. Повернуть. Не так сложно, правда? И крупные капли дождя, молотящие по крыше, соглашаются — тук-тук. Вовсе не сложно. Вовсе не сложно собраться с духом, выйти на улицу, сесть в автомобиль, отправиться в Шеппертон и там методично с расстановкой сойти с ума, потому что четыре года достаточный срок, чтобы забыть и перестать хоть немного бояться самого себя (себя ли?), но слишком малый, чтобы не попробовать окунуться в безумие снова.       Смартфон в кармане джинсов завибрировал — скорее всего, злился заждавшийся водитель — и Том сделал один неуверенный шаг вперед. Потом испугался: не забыл ли сценарий? Удивляясь собственной неожиданной прыткости, бросил рюкзак у порога и широким шагом взбежал на лестницу, в спальню, нетерпеливо раскрыл дверь. Огляделся. В нос ударил аромат уюта, из приоткрытого окна послышалась приглушенная мелодия дождя и ветра; она легла на застеленную постель, как кошка, и потянулась, мурча. Том усилием воли заставил себя обследовать комнату взглядом и, только прикрыв дверь, отчетливо вспомнил, как положил кипу листов в рюкзак. Подземные воды насмешливо зашумели.       — Да, — Том все же ответил на звонок водителя. — Я уже иду. Просто кое-что проверял.       Он вздохнул, медленно спустился вниз и закинул рюкзак на плечо. Столько времени прошло, а все повторяется, словно кое-кому было просто лень писать свежий сценарий к реальности — да и действительно, зачем? Прошлый опыт наглядно показал, что привычные методы приносят эффективные результаты. Ох, парень, ты кое-что забыл. Или нет. А, может, сегодня тебе стоит выпить чуть больше, чем ты привык? А завтра ты мог бы побыть мной чуточку дольше, что скажешь?       И еще, давай заглянем поглубже, давай нырнем, задержим дыхание, только ты и я, за толщей дна, за звездным покровом, ты помнишь, ты помнишь? Ты ведь уже видел край, всего лишь маленькую ступень; любовь смертных, их восторг, их поклонение, их слепую жажду следовать за тобой, за нами, за мной…       — Простите, что заставил ждать, — Том стряхнул с волос капли дождя и, бросив рюкзак на пассажирское сидение, быстро уселся рядом с водителем.       Он замолк.       — Да ничего, — тощий водитель суетливо поправил очки. — Так-то уж очень уныло тут стоять под дождем. Даже и в тачке. Ну и опаздываем, вот я и… Да в общем неважно. — Мужчина закашлялся, будто смутившись.       — И все-таки простите, — настойчиво повторил Том. — Если честно, даже не хотелось уходить, так что как приедем, я обязуюсь в качестве извинения угостить вас кофе. Думаете, быстро доедем? Не затопит?       Слушая сбивчивый ответ водителя, Том с благостным умиротворением наслаждался тем, другим, внутренним молчанием. Рябь по поверхности озера спокойствия в последний раз разошлась кругами и затихла.

***

      Быть в чьей-то шкуре — занятие не самое худшее; другое дело, вернуться в свою шкуру, когда ты уже понемногу, по кусочкам, становишься кем-то другим. Раньше у Тома с этим проблем никогда не было, но раз в жизни с нами случается худшее, с которым мы сравниваем все последующие взлеты и падения, выпавшие на нашу долю.       Однако самое пугающее в том, что опуститься в пучину легче легкого. Этому предшествуют простейшие ритуалы, и обычные люди не видят в них ничего ужасного: читка сценария, тестовый грим, костюм, репетиция с партнером тет-а-тет между кофе-брейками.       А между тем тебя затягивает все глубже и глубже.       — Сидит как влитой, — довольно улыбается Мэри, костюмерша, и тут же театрально прикладывает руку ко лбу, томно вздыхая. — Видит Один Всеотец, все дамы на площадке будут твои. А если нет — дело не в костюме, а в тебе. Уж я свою работу выполнила процентов на сто двадцать, и не вздумай спорить.       Водя пальцами по коже и стали, Том стоит напротив зеркала, пытаясь оттянуть момент встречи с тем, с кем они не виделись уже так долго. Разглядывает раскрошившуюся у плинтуса штукатурку, слегка вздувшийся на стыках дешевый ламинат, край высокого зеркала, в котором виднеются его собственные — а собственные ли? — сапоги с высокими голенищами.       — Ну ты уж прими работу! — фыркает Мэри, хлопая его по плечу. — Красавчик, слов нет. Хотя вру, конечно, в целом не очень — Крис намного лучше, но, ты понимаешь, костюмер — работа такая, не наплетешь с три короба, не заработаешь, и вообще…       — Понял-понял, — Том демонстративно улыбается. — Я не в твоем вкусе. Ах, ну что поделаешь. Я убит. Обескуражен. Это будет моей личной трагедией. По крайней мере до обеда, если ты позволишь. Не умею набивать желудок с разбитым сердцем.       Мэри закатывает глаза, но на ее губах улыбка.       — Ладно, Дон Жуан, пойду забегу к остальным, а Ваше Высочество пусть готовится. Меня уже и так отчихвостили — задерживаемся, знаешь ли. Через пять минут на выход — труба зовет, босс мечет.       Посмеиваясь, Том провожает ее взглядом, но как только дверь закрывается, улыбка сама сходит с его губ.       Вот мы и остались наедине. Спустя столько лет.       — Четыре года прошло, да? — устало говорит он зеркалу, медленно разглядывая незначительные детали костюма — фалды плаща, наручи, зеленые ленты, стягивающие талию. Во всем этом по отдельности нет мистики, нет жизни, нет даже налета тревоги, но, когда они собираются в ансамбль, надеваются на его тело — тогда ситуация принимает серьезный оборот…       Посмотри в лицо своим страхам и просто делай свою работу. Давай же.       Не в зеркале — в глубине подземных вод что-то начинает шевелиться. Воспоминание. Впалые щеки, бледные скулы и внимательный взгляд со всполохами зеленых искр. И еще, давай заглянем поглубже, давай нырнем… Ты же помнишь меня? Помнишь? Четыре года прошло, и мы снова вместе! Это так зах-ва-ты-ва-ю-ще, не правда ли?       — Тебя бы стоило изобразить таким, какой ты и есть, — опустив голову, Том устало трет виски.       Чувак, Дьявол танцевал передо мной чечетку, и моя настоящая шкура тебе явно не по зубам, как бы чертовски хорош ты ни был.       — Замолчи, будь добр, я просто веду светский разговор с самим собой.       Так и знал, что имею дело с психом.       — Иди ты, — устало-ласково отвечает Том.       Идем вместе, чувак. Идем вместе.       Том замирает на одно мгновение, как будто не решаясь; с одной стороны ему страшно — этот страх, словно прибой, накатывает волнами, с другой же — когда-то ведь это надо будет сделать. Посмотреть своему страху в глаза, побрататься с ним и последовать фрейдовской заповеди сублимации — можешь быть хоть тысячу раз трусом, но работать обязан, и энергии лучше, чем ужас, попросту не найти.       Давай же, чувак. Ты же знаешь, как это между нами. Были и хорошие моменты — я не кусаюсь. Я просто хочу жить. В тебе, в ком-то другом, в чем-то другом — на этой сраной пленке, на этих сраных… как их… блю-реях, на сраных постерах этих визжащих девок, в их чертовых мигающих железяках, в их головах, в их мыслях, в их страсти, когда они…       — Да, я тебя понял.       Вот-вот. Так что вали на площадку и отыграй так, будто тебе жарят зад, как последнему сукину сыну. Или я покажу тебе кое-что похлеще ментальных игр разума… Да посмотри уже на меня! На себя!       Вздрогнув от рыка, Том поднимает голову.       Впалые щеки, бледные скулы и внимательный взгляд со всполохами зеленых искр. И еще, давай заглянем поглубже, давай нырнем… Он то, что он есть, но движутся подземные воды, и все каким-то образом изменяется, хотя этого никто и не замечает. Это сродни вливанию новой донорской крови. Мешок с плотью и костями остается все тем же, но внутри…       Внутри в чистый поток врываются бурлящие подземные воды, прорывают укрепления, ломают плотины, окрашивают синее в изумрудный, золотистый, черный, шипят и клокочут, как хриплое дыхание мертвеца, бушуют…       Высокий человек в доспехах, с разметавшимися по плечам волосами, стоит и смотрит в зеркало. Он спокоен, расслаблен, но в остальном ничем не отличается от других.       В дверь стучат, приглушенный голос что-то говорит о времени, которого больше нет, и мужчина медленно отступает от зеркала. Прежде, чем его отражение окончательно пропадает с гладкой поверхности, по нему проходит зеленоватая рябь — словно расходящиеся круги на стоячей воде; за ними следует шепот — едва слышный, похожий на шелест фалд плаща.       Ох, чувак. Верь мне. Впервые за четыре года! Клянусь плотью Имира, это будет чертовски захватывающе!