Карамелька

      Пасифика ненавидела карамель: приторно-сладкую, тягучую, склеивающую губы, пачкающую руки и липнущую ко всему, что заставляло её ощущать дискомфорт.       Но Мэйбл просто жить не могла без этой сладости, и ради неё Пасифика, пожалуй, готова была смириться со всем.       С невероятно сладким вкусом её губ после очередной карамельной конфетки, с липкими руками и криками: «Пасифика, ну давай, тебе понравится, правда!».       И ей действительно нравилось. Нравилось целовать Мэйбл после каждого леденца и конфетки, нравилось, когда Мэйбл слизывала карамель с её пальцев и улыбалась, получив новую порцию своей любимой сладости.       Ради Мэйбл Пасифика была готова сделать всё, и такая простая, хоть и ненавистная вещь, как карамель, её совершенно не пугала.       Скорее, наоборот, Пасифику смешило поведение Мэйбл, ведь она в такие моменты вела себя как ребенок, которому дали особенно вкусную конфету (хотя, по большей части, так и было).       Пасифика любила звать Мэйбл: «Моя Карамелька», шептать эти слова после каждого глубокого поцелуя, слыша в ответ: «Только твоя» и бормотать эти слова во сне после особо тяжелого дня.       Пасифика настолько привыкла называть Мэйбл «Своей Карамелькой», что это прозвище прикрепилось к ней понадежней вечной «Падающей Звездочки».       И Мэйбл, впрочем, была только рада такому сладкому имени, и всё обещала тоже придумать Пасифике какое-нибудь милое прозвище.       Пасифика была типичной представительницей молодой начальницы, которая не просит сдать все отчеты вовремя, разрешает делать перерывы подольше, но при этом может накричать, если кто-то уж очень сильно бездельничает: юбка-карандаш, красная помада на губах (которая потом оставляла следы на губах и щеках Мэйбл), белая (или прозрачная) блузка и громкие вздохи со стороны сотрудников мужского (да и женского) пола.       С Мэйбл же Пасифика была совершенно другой: доброй, нежной и мягкой, старающейся никогда не кричать и уступающей ей, лишь бы увидеть эту по-детски наивную улыбку и получить миллион крепких объятий.       С Мэйбл Пасифике было хорошо, и она это никогда не отрицала, нет, не так: она этого даже не могла при всём желании отрицать.       Пасифика любила пересчитывать её разноцветные пряди (две розовых, четыре фиолетовых и пять красных. И это только в последний раз), которые она красила по новой каждые один-два месяца.       А кроме «Моей Карамельки», Пасифика в шутку называла Мэйбл «Мое Личное Солнце», на что та громко и не притворно смеялась, обнимала за плечи и сквозь смех говорила: «Тогда ты — Моя Личная Луна!».       Но Мэйбл действительно была для Пасифики Солнцем, только грела и светилась двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю, и никакие тучки не могли бы заслонить её яркого света.       И Мэйбл была для Пасифики не только Солнцем, она была для неё всем: от смысла жизни до самых мелких радостей, будь это мороженое, которое Мэйбл так долго просила её купить или стикеры на холодильнике с разными ободряющими фразочками.       Вообще, Пасифике больше всего нравились в Мэйбл все эти маленькие действия и детальки, что поднимали настроение на весь оставшийся день: вязаные свитера в холодную погоду, бутерброды (со стразами, конечно) на работу, потому что она банально не умела готовить ничего другого, тихие колыбельные перед сном, когда Пасифику мучила бессонница или маленькие подарочки в сумке, которые она обнаруживала по пути на работу.       О да, Пасифике определённо повезло с Мэйбл, потому что вряд ли где ещё можно найти такого веселого и уживающегося с твоими недостатками человека, хотя, может быть, дело было и не в этом, ведь Мэйбл действительно любила Пасифику, а та отвечала ей тем же.       Мэйбл, кажется, всю жизнь будет ребенком, и даже в старости будет вязать свитера с забавными принтами, раздавая их всем встречным, оставлять маленькие записочки-стикеры и везде вставлять смайлики, — потому что она не может изменится, потому что без этого всего Мэйбл попросту не будет Мэйбл.       Пасифика любила Мэйбл такой, какая она есть, и совершенно не хотела, чтобы она менялась, потому что её всё более чем устраивало.       У Пасифики и Мэйбл такие разные взгляды на жизнь.       Но, честно говоря, это только больше сближало. — Знаешь, Карамелька… — начала как-то Пасифика, когда они сидели на пляже возле моря. — Да, Пасифика? — наивно улыбаясь и рисуя что-то на песке, подтянув под себя ноги, спросила Мэйбл. — Я говорила, что люблю тебя? — Миллион и один раз, Пасифика, — сказала Мэйбл, обняв её за плечи. — И скажу ещё в миллион раз больше.