автобусная остановка

Дождь мелко моросит и Чангюн не успевает взять с собой бодрость, хорошее настроение, логическое мышление и желание выполнять работу, а вообще — забытый зонт лежит на полу в прихожей. Чангюн проносится мимо него, подпрыгивая на одной ноге, пытаясь на ходу поправить загнувшуюся спинку кроссовок. Он впервые быстро находит ключи и так же быстро открывает дверь, на секунду опешив — на его ногах разные кроссовки. — Твою мать… - Чангюн быстро стягивает с себя правый кроссовок и пытается найти пару левому. Он несколько раз едва не наступает на зонт, пока дождь всё так же монотонно стучит в окно, только теперь в разы сильнее. Ему и в голову не приходит, что намокнуть под дождём перед работой не очень солидно. На улице довольно прохладно. Чангюн зябко ёжится, потому что совершенно не ожидал таких изменений в погоде, а проезжающая возле бордюра машина на полной скорости въезжает в лужу, которая, подобно цунами, разбрызгивается в стороны. Не лучшее утро. Пока автобус долго и нудно едет в нужное ему место, Чангюн успевает написать несколько сообщений Чжухону, который «го гулять» в любое время суток. Чангюн «го тленить» тоже 24/7, поэтому его планы с чжухоновыми немного не совпадают — самую малость. Уложив рюкзак на колени и, повернув лицо к окну, Чангюн шумно втягивает носом влажный воздух, и даже в салоне автобуса пахнет мокрым асфальтом, и пахнет так, что в мозгу что-то щёлкает, словно кто-то свет включил. Запах осени — мокро, вязко, грустно, и ноет где-то под рёбрами, завывая порывами ветра и тлеющими воспоминаниями. В отражении стекла виднеются черты его лица, но чего-то упрямо не хватает. Кто-то проходит мимо, задев бедром чангюново плечо, и он роняет телефон на пол, из которого выдергивается штекер от наушников. По экрану телефона проходит тонкая аккуратная трещина. Определённо это не его день. Он, размазав лицо ладонью, спешит выпрыгнуть из автобуса, пока его не занесло входящей толпой назад в салон. Носок кроссовок уже почти касается бордюра, но что-то происходит не так, как бы хотелось (уже второй год), и нога соскальзывает прямо в глубокую лужу почти по щиколотки. Чангюн, совсем забывшись, матерится в голос, и какая-то женщина, услышав это, ответно ругает его, взмахивая руками. Залитая водою обувь волновала его намного больше, но сейчас не было чего сделать, поэтому, нахмурившись пуще прежнего, Чангюн, даже не взглянув на источник возмущённых воплей по поводу его нецензурных высказываний, поспешил в другую сторону. Сжимая телефон в карманах курточки, он до боли прикусывал внутреннюю сторону щеки, пылая злостью изнутри, и думал, как бы не сорваться на ком-то на работе. Никто из коллег не замечает ничего странного — Чангюн, как по обычаю, приходит злой, взгляд прямо пред собой, не видит и не замечает никого, не волнуется ни о чем, уверенной походкой проходит к своему месту; здоровается едва заметным кивком головы и иногда смотрит на некоторых исподлобья. Хмуро глянув на подошедшую девушку, которая хотела вроде как что-то сказать, но вдруг резко передумала и ушла, Чангюн испускает самый грустный вздох в его жизни. Сидящие неподалёку коллеги пытаются незаметно посмотреть на промокшего и неестественно сгорбившегося в кресле Чангюна. Он неимоверно устал. *** — Алло, вы позвонили в телефон доверия, - спокойным и приятным голосом говорит Чангюн, откинувшись на спинку стула, немного съехав вниз, и широко расставляет ноги. У него чуйка, когда обычный звонок обещает перерасти в самую настоящую баталию — звонящего с самим собой, в большинстве случаев. Но сегодня все его седьмые чувства решили отоспаться вместо Чангюна. Помехи на другом конце провода не дают Чангюну нормально услышать сказанные слова, но что-то про «страшно» и «больно» он сумел разобрать. — Пожалуйста, повторите ещё раз, связь очень плохая, - ни капли волнения в голосе. Чангюн учился на безэмоциональную груду стали, поэтому делать вид, будто бы ему всё равно, не составляет особого труда. Потому что, на самом деле, он не делает вид. Ему просто всё равно. Двадцать звонков из двадцати одного он завершает удачно. Звонящий со спокойной душой и чистыми помыслами уходит заваривать себе согревающий зелёный чай, а Чангюн продолжает гнить в кресле, облив рубашку крепким кофе. Впрочем, «особенный» двадцать первый звонок случается редко — Чангюн обычно уходит за пятой порцией своего кофе, так и не дождавшись его. — Вы… слыш-шите мен-ня? – шипением доносится из телефона. Чангюн, до этого устало и сонно прижимающий трубку к уху, оживляется и нормально садится в кресле. — Да, я вас слышу, но помехи всё ещё остались. Повисает молчание, среди которого Чангюн разбирает едва уловимый шёпот, и ему становится немного не по себе, потому что прозвучало это весьма угрожающе. Хотя, скорее всего, это лишь его собственное воображение. — Я хотел сказать… - теперь отчётливо слышно голос — дрожащий, хриплый, и — чангюново сердце незаметно сжимается, перехватывая застывший в глотке вдох — знакомый. По правилам Чангюн должен подождать хотя бы пять секунд, не подгоняя собеседника, чтобы тот собрался с мыслями и решил, что он хочет сказать. Но Чангюн беспокойно мнётся на стульчике, потому что ему невероятно хочется узнать, где раньше он мог услышать голос этого парня. — Я звоню, чтобы сказать… сказать… мне плохо, наверное… - голос тихий, но в нём отчётливо проскакивают нотки истерического волнения, а если быть точнее - остатки от него. Чангюн завороженно слушает голос, который казался ему неестественным с этими всеми помехами на фоне и, кажется, какими-то звуками… музыка, наверняка. — Плохо морально или физически? – решает подать голос Чангюн, потому что интерес спадает с каждым неуверенным хрипом собеседника. Повисает очередное молчание, и Чангюн решает, что парень действительно задумывается над его вопросом, прислушиваясь к собственным ощущениям. Например, если бы спросить то же у Чангюна, то он послал бы нахуй спрашивающего, потому что вопрос слишком сложный. У него болит всё — тело, мысли, душа и что-то там ещё, что спрятано далеко за душой. Хреновое чувство, если честно, когда кажется, что болит то, чего на самом деле не существует. — Всё болит, - сухо констатирует парень, откашлявшись. Чангюнова бровь взлетает кверху, и он замечает, как мужчина, сидящий напротив, пялится на него, тоже разговаривая с кем-то по телефону. Чангюн сразу же привычно хмурится, мол, ничего интересного, и закусывает нижнюю губу. — Можно точнее? – Чангюн мысленно бьет себя за неестественно глупые и очевидные для него вопросы. – Как давно вы были на улице? Вы знали, что головная боль зачастую связана именно с плохим поступлением кислорода? — Я-я регулярно проветриваю комнату, - заикаясь, тараторит парень, с каждым словом затихая. Если Чангюна не обманывает слух, то в его словах слышалась обида. Он даже представляет, как собеседник надувает щеки, обиженно хмурясь. Ему ясно, что парень страдает от психических нарушений, возможно, агорафобия, или та же социофобия или антропофобия. Он быстро избавляется от ненужных мыслей — ему звонят не для того, чтобы узнать о своём диагнозе. — Тогда, я хотел бы послушать о том, как проходит ваш день. Дождь с самого утра идёт, - как бы невзначай вставляет Чангюн, посмотрев, как по стеклу окна одна за другой скатываются капли, напоминая ему о определенных событиях и заставляют невидимую дымку меланхолии обвить его мысли. — Я не уверен… Я проснулся час назад, - в подтверждение своим словам, абсолютно неуверенно произносит собеседник. Чангюн хотел бы зарычать в трубку от несправедливости, но выдерживает молчание, утихомирив мысли и натянув на лицо улыбку. Мимика — важная составляющая, даже если разговаривая по телефону вас не может увидеть собеседник. Из-за улыбки чангюнов голос меняется, становясь более нежным и доверительным, словно он готов выслушать все тайны собеседника и взамен рассказать самые чёрные секреты Вселенной. Но это, конечно же, не так. Чангюн притворяется их лучшим другом ради того, чтобы ему было за что покупать хлопья и молоко. — Замечательно, - Чангюн почти физически ощущает изменения в своём голосе, и удивлённый вздох собеседника тоже не укрывается от его внимательности. Он смотрит на погасший экран компьютера, на своё отображение в нём — серое, искажённое, грустное — и сглатывает, всматриваясь в тёмные и усталые глаза, улыбку, совершенно не вписывающуюся в общее настроение. Собеседник не кажется очередным суицидником или кем-то, кто может нанести физический ущерб себе или другим. — В одной руке у меня нож, в другой - верёвка. — Дизайном занимаетесь? Вы посещали кружок дизайнеров, рукоделия, или нечто подобное? Из верёвки можно придумать много чего разного, даже детскую игрушку или что-то в стиле пиратов, - пускает смешок Чангюн. Конечно же, он прекрасно понимает, на что именно намекает этот парень. Правило — не говорить о суициде, как о чём-то возможном; это всего лишь выдумка, которая может случиться с каждым, но не с вами. — Я думаю разрезать вены на левой руке, а потом - на правой. — Скажите, знаете ли вы, что в человеке вмещается четыре-пять литров крови? А жидкость составляет около шестидесяти процентов общего веса. Вообще-то, у взрослого человека весом приблизительно семьдесят килограмм, должно быть литров пять крови. Около пятидесяти пяти процентов этого объема уходит на плазму, а сорок пять — на долю форменных элементов. На несколько секунд становится настолько тихо, что Чангюн почти теряется в своих собственных мыслях, забывая о парне, который неловко тянет «эмм…». Его тактика – отвлечение от ненужных мыслей, разговоры о чем-либо, что приходит в голову, но никак не утешение. Чангюна бы самого утешить. — О, видимо, вас озадачило это, - весело продолжает Чангюн, - меня интересовала биология в младших классах… А вам какой предмет нравился в школе? Чангюн не особо любил школу, а биологию терпеть не мог из-за занудного учителя и совершенно несносно дуревших на этом уроке одноклассников с их тупыми смешками. — Рисование… - почему-то неловко и будто пристыженно. — Как раз недавно в центре города проходила выставка работ, написанных масляными красками, и я нашёл там кое-что для себя — Оскар Мюлли. Там было всего две его работы, но именно они зацепили меня. Знаете, будто за крючок кто-то дёрнул сердце, и я сразу почувствовал, что эти картины именно то, в чем я нуждаюсь. — Правда? – голос звучит заинтересовано и более уверенно. – Что именно нарисовано на его работах? Опишите их, пожалуйста. Чангюн запускает пальцы в волосы, взъерошив чёлку, и прикрывает глаза, вспоминая воскресенье шестнадцатого. Воспоминания легко скользят в памяти, и он, вдыхая, чувствует запах духов прошедшей мимо женщины в тот день. Перед глазами всплывают картины, но более размытые и смазанные, только полученные от них эмоции горят яркими цветными кляксами. — В общем-то, я не мастер описывать, но на картинах автор изобразил невозмутимые в своей неподвижности горы и абсолютную легкость и непринужденность небес. Небо пропускает сквозь себя несколько воздушно-белых облаков, но всё так же сияет лазурью. Я чувствую, как будто мои проблемы медленно растворяются, словно те же облака, уходя за горизонт, сгорая в солнечных лучах. Хотел бы я, чтобы и мои воспоминания сгорали вслед… - Чангюн запинается, выныривая из потока мыслей, и сглатывает, сжимая телефон в ладони. – Я имею в виду, что автору удалось заставить меня почувствовать гармонию и цельность природы. Чангюн не против сейчас выпить латте и расслабиться под горячими струями душа. — Это было необычно. Чангюн чувствует его улыбку и слышит глупый смешок. Он задумчиво вгрызается взглядом в своё отражение на мониторе, когда парень решает невежливо закончить их разговор простым сбросом звонка. Впрочем, это неважно. До конца дня Чангюн всё ещё ходит с этим противным и скользким чувством, которое прилипло жвачкой к стенкам черепа — улыбка будто реальная. Он проводит целый вечер, представляя, как она могла бы выглядеть на самом деле, зависая где-то далеко не тут. Где-то рядом с безликим парнем, который в воображении Чангюна стоит посреди полупустой комнаты, освещением которой является утреннее солнце из окон, полузакрытых массивными красными шторами, с его волос стекают капли воды, а по рукам, от локтей, тянется густая тёмная кровь, падая и тяжёло ударяясь о паркет. *** Чангюн работает в службе поддержки уже второй год. Наверное, потому, что больше никуда его не взяли. Он работает по сменам — иногда идёт в ночь, но чаще всего трудится днём. Чжухон, едва не перекинув поднос из-за ноги Чангюна, рывком кладёт его на стол и ставит колу перед носом того. — Сегодня ты выглядишь не очень, - сразу же откусив огромный кусок своего бургера, пытается одновременно и жевать, и говорить, и шутки шутить Чжухон. Его глаза блестят полумесяцами, а щёки, набитые едой, грозятся треснуть. Наверное, ему теперь тяжело прожевать всё это. — Ты ещё ни разу не сказал, что я выгляжу нормально, - безразлично пожимает плечами Чангюн. Он знает, что у него ужасно уставший вид, а синяки под глазами ни разу не украшают человека. Чжухон, например, сияет, как начищенная статуэтка из золота, и Чангюн не очень-то и завидует ему. — Ну, наверное, потому, что ты постоянно выглядишь, словно пережёванная и выплюнутая на блюдечко еда. Чангюн только кусает свои куриные крылышки и тут же смеётся, скорее истерически. В этот момент Чжухон видит его залёгшую складку в краях губ и растерянный, пустой взгляд. Он не психолог, в отличие от Чангюна, но, взглянув на младшего, любой смог бы сказать, что ему срочно нужно отдохнуть. И срочно, значит — срочно, а не «со следующей недели». — Слушай, я поговорить с тобой хотел, - вытирая пальцы бумажной салфеткой, Чжухон смотрит на свою колу, не поднимая взгляда. С Чангюном сложно говорить о серьёзных вещах, потому что он считает себя слишком взрослым и умным (скорее - слишком грустным для этого мира), а ещё думает, что его жизнь кончилась ровно в тот момент, когда ему исполнилось двадцать три года. Просто потому что. Он однажды сказал эту фразу, Чжухона напугал до смерти (они как раз в то время отмечали его двадцатитрёхлетие), и больше никак не объяснился. Конечно, они были пьяны и по глупости могли сказать всё, что угодно, но из всего бреда, существующего в голове Чангюна, он решил произнести именно это. «Жизнь кончилась» — до сих пор больно горит у Чжухона в памяти. Наверное, Чжухон бы понял Чангюна, если бы сам так отчаянно не любил. Чангюн ничего не отвечает, только жуёт курицу и ждёт чего-то. — Насчёт работы этой, - шипит Чжухон, моментально раздражаясь из-за привычного «мне похер» взгляда Чангюна. Чангюн привык к его вспыльчивости. — Я не уйду, потому что всё в п-о-л-н-о-м порядке. То, что я выгляжу как дерьмо, уже лично моя вина. Ты же прекрасно знаешь, - и смотрит на Чжухона таким взглядом, от которого тот чувствует себя провинившимся ребёнком. Он комкает салфетку в руках, постоянно шевеля пальцами, и ногами под столом тоже дёргает - и правда ведь, знает. Чангюн хотел бы закатить глаза, но, ладно, не в этот раз. — Ты со своими суицидниками задолбал, - обиженно начинает Чжухон. Чангюн что-то предвещает, но пока не знает, насколько масштабное будет зрелище. – Живёшь проблемами других, забиваешь на себя и на остальных, на своих родных, на друзей, - Чжухон не может сказать «на меня», - и думаешь, что от этого тебе станет легче? Хочешь забыться? Так вот, это не поможет тебе никогда, как бы ты не старался. Чжухон повышает голос, но музыка и народ в кафе вполне приглушают его. Чангюн смотрит на Чжухона, и он бы прямо сейчас съел ещё одно крылышко, потому что жутко голоден, но будет как-то неловко в такой момент. — Какой нормальный человек будет звонить, и спрашивать у кого-то, убиваться ему или нет? – Чжухон раздраженно вгрызается в бургер, перед этим закинув в рот картошку фри, и это якобы должно показать, насколько его бесит вся сложившаяся ситуация. Чжухон ещё долго говорит о том, что Чангюн забывает о своей собственной жизни, и о том, что у него, вообще-то, друзья есть, которым не всё равно, и ещё много о чём. Чангюн не может даже слушать тошнотворные речи о том, что он кому-то нужен, но иногда кивает. Мыслями он сейчас на выставке картин, держит за руку бледного безликого парня со стекающей от локтей кровью. Он показывает ему картины, рассказывая, какие чувства у него вызывает каждая из них. Из рук выпадает куриное крыло, и Чжухон замолкает, уставившись на Чангюна. Чангюн слишком хорошо всё знает, как выученную назубок тему для экзамена. Работа — морально убивает. Чжухон — его личная подзарядка позитивной энергией и сгусток различных эмоций, клубок переживаний и колодезь абсолютно ненужных мыслей. В этом весь Чжухон. Чангюн улыбается, опуская голову, и эгоистично думает, что ему не хотелось бы терять его. Чжухон тоже не дурак, правда, намного глупее Чангюна. Он видит, как Чангюну становится легче после разговоров с ним, как сходит напряжение, голова, забитая мыслями, пустеет, а образ Хосока, наконец, испаряется из зрачков глаз, исчезает привидением. Вот только ненадолго это. Чжухон улыбается – натянуто и устало – не хочет говорить о том, что достало всё, особенно зацикленность младшего. К чёрту это. Чангюн читает всё по глазам, мимике, жестам. Чжухон хочет молчать, но Чангюн всё равно слышит. *** Чангюн не может уснуть, потому что вчера вечером объелся мороженым и теперь невыносимо болит горло. Не только из-за этого. Хосок лежит рядом, его грудь мирно подымается и опускается. Одеяло съезжает на пол, Чангюн подхватывает его и накрывает Хосока, промямлившего что-то во сне. Он поворачивается к младшему, утыкается лицом ему в плечо и беззаботно причмокивает губами. Чангюн тихо смеётся, закашлявшись. Если бы только все могли быть такими же, как Шин Хосок. Избавленными от мук совести и чувства сострадания. Или он такой только по отношению к нему? Чангюн проводит пальцами по щеке Хосока, наблюдая, как у него сменяется выражение лица и учащается дыхание. Его до сих пор часто беспокоят кошмары. В комнате всё ещё стоит запах чипсов и сигарет – Хосок считает, что курить это круто. Чангюн не в праве ему перечить, но вообще, да, Хосок курит, безусловно, охеренно. Наверное, именно поэтому он опять лежит в чангюновской кровати, прижимается к нему и одерживает полный контроль над ситуацией. Чангюн разглядывает его лицо, гладит пальцами волосы, прикасается к новому пирсингу в ухе. — Это не поможет мне забыться, никогда, - шепчет Чангюн, повторяя заевшие в голове слова Чжухона. Очередной проигрыш. Хосок будет доволен. Чангюн дрожит от злости, закрыв лицо ладонями, и поворачивается в другую от Хосока сторону. Он лежит так несколько минут, подрагивая всем телом, и хрипит, когда к горлу подступает очередная волна кашля. Он сползает с кровати и идёт на кухню, кашляет в полотенце, пытаясь не разбудить Хосока, и заваривает себе чай. Чангюн засыпает на кухне, так и не выпив горячий чай, и впервые за долгое время спит дольше четырех часов. *** Утром за Хосоком заходит его друг. В смысле, Чангюн понятия не имеет, какие у них сложились отношения, да и знать не хочется. Он молча наблюдает за тем, как Хосок в спешке собирается, а рыжий Кихён стоит в дверях и не смущается разглядывать Чангюна и его квартиру. Вообще-то они раньше часто виделись – Кихён и Чангюн. Зачастую из-за Хосока, но иногда приходилось сталкиваться и без его компании. Ничего, кроме безразличного «привет, как жизнь?», Чангюн никогда не слышал от Кихёна. — Пока, - Хосок улыбается так, что Чангюн не может сдвинуться с места. Хосок ожидающе смотрит на младшего, пока Кихён хмыкает, отводит взгляд, а потом разворачивается и выходит на лестничную площадку, прикрыв двери. Чангюн оступается – непроизвольный шаг назад – его немного температурит и хочется кашлять, но больше всего хочется убежать. Он кусает губы, когда Хосок обнимает его за плечи и коротко целует в висок, ещё раз шепнув «пока». Только убегает Хосок. Опять. Бросает всё. Чангюн уже не думает о том, сколько времени теперь не увидит его лица. С каким цветом волос он вернется? Сколько новых пирсингов появится на его теле? Прижимаясь горячим лбом к закрытым дверям, слушая весёлый Хосоков смех и недовольный Кихёнов голос, их удаляющиеся шаги, Чангюн позволяет себе маленькую слабость – улыбается воспоминаниям и сжимает пальцами футболку на груди, хрипло и надорванно вздыхая. Голос Кихёна казался странным. Чангюн не выбрасывает эту мысль из головы и прокручивает её вновь и вновь, точно так же, как и сказанное Кихёном «ты Чангюн из телефона доверия, да?». Он мешает ложкой чай в стакане, подперев рукой подбородок, и смотрит в окно – хмуро и ветрено. Хмуро и ветрено. Кихён смотрел не так, как обычно. Что-то изменилось. Скорее всего, это связано с тем, что именно он пришел забирать Хосока. Чангюн останавливается на секунду, замирая, а на губах расползается едкая ухмылка, горечь в глазах сменяется раздраженностью. Хосок никогда не прекратит ломать людей, точно так же, как и ночные кошмары не оставят его в покое. Всё взаимосвязано – Чангюн говорил ему об этом, но Хосок просто улыбался, не особо силясь понять смысл его слов. Впрочем, Хосок всегда точно знал, что ему было нужно. *** Прогноз погоды вещает штормовое предупреждение, грозы, ливни, остерегает не выходить из дома без крайней надобности. Чангюну плохо целое утро – либо магнитные бури, либо остатки простуды, либо просто заебало всё. Он склоняется к третьему варианту, но ради приличия выбирает второй и обещает себе больше не объедаться мороженым, попутно планируя, какие вкусы возьмет на следующих выходных. Отказываться от мороженого, даже в такую погоду, Чангюн посчитал бы самым большим упущением в своей жизни. Немного раздражительный гудок заставляет Чангюна вздрогнуть. Он быстро снимает телефон, откашлявшись, и вздыхает, когда слышит очередные помехи, не успевая ничего сказать. В последнее время такое случается всё чаще из-за погоды, поэтому говорить становится труднее, ведь ни он не слышит, ни его. — Простите? – Чангюн вертит ручку в пальцах, рассматривая нарисованные от безделья секундами раньше каракули в блокноте. Ему показалось, что по ту сторону произнесли его имя. — Здравствуйте, - слышит он ответ с явным уменьшением помех в связи. — Добрый день, - кивает себе Чангюн, пририсовав ещё один завиток к уже существующему. Пока Чангюн разрисовывает маленький блокнотный листок, собеседник молчит, явно не намеренный начинать разговор первым. — Вы боитесь грозы? У меня в школе был друг, который жутко боялся молнии и грома, и чтобы чувствовать себя хоть немного спокойнее во время грозы, читал молитвы. Ему помогало, - пожимает плечами Чангюн, всё ещё не до конца понимая природу веры его школьного друга. — Нет, я не боюсь грозы, - смеётся позвонивший. Перед глазами мелькает образ Кихёна и мысли на долю секунды пересекаются, образовывая огромный сумбурный клубок спутанных нитей. Чангюн трет шею и двигает мышкой, чтобы монитор компьютера не погас. — Вы верите в реинкарнацию душ? — Не особо. Наверное. Я не задумывался о таком. А вы? Ответы поступают сравнительно быстро и вполне адекватные. Чангюну интереснее разговаривать с людьми, которые пытаются избавиться от накопленного стресса путём обычных разговоров по душам, а не спускают всё вместе с кровью из вен. — А я верю, - хмыкает Чангюн, - особенно верю в то, что в следующей жизни я буду дождевым червем. — Чего? Червем? – собеседник смеётся и болезненно закашливается, Чангюн хмурится. Слышно, как парень, скорее всего, отворачивается и откашливается, пытаясь сдерживаться. — Всё в порядке? – спрашивает Чангюн, когда вновь отчетливо слышит хриплый голос. — Нормально. Так что насчет червя? — Червей никто не трогает, потому что они отвратительные, да и живут под землей. У них мозгов-то не особо, - за окном раздаются раскаты грома, Чангюн оглядывается, прижав телефонную трубку к плечу, и встречается взглядом с одним из работников, резко отворачиваясь, — поэтому им круто. А вам бы не помешал теплый куриный бульон и лечь под одеяло, хорошенько отоспаться. Болеть – не весело. Чангюн замолкает, потому что на проводе становится опять тихо. Это немного надоедает, но не более. — Ты и правда странный. Теперь вместо тишины Чангюн слышит протяжное гудение, оповещающее о закончившемся звонке. Он бросает ручку на стол и захлопывает блокнот, откидываясь на спинку стула, закусывает губы – тупая привычка, которая выработалась из-за Хосока. Чангюн сидит так несколько минут, не обращая внимания на начавшийся дождь и, как обычно, отсутствие зонта; легкий холодок проходится по спине, а осознание очевидного приходит спустя секунду. Кихён всегда казался Чангюну необычным и постоянно чем-то озабоченным, живущим в мире проблем и вечных ссор. В принципе, так оно и было. В отличие от Чангюна, Кихён был очень живым и чувствительным. И он явно нуждался в помощи. Чангюн заваривает кофе и снова открывает блокнот, в самом низу маленькими буквами написав «Кихён – это», оставив место для продолжения. *** Чангюн почти смеётся в голос, когда по пути домой замечает Хосока с кем-то ещё. Увидеть Хосока ещё раз раньше, чем через полгода? Это рушит все устоявшиеся правила. Он подходит к остановке, прячась там от усиливающегося дождя, и садится на лавку, не вынимая руки из карманов, и делает музыку в телефоне громче. Музыка в наушниках перебивает любые другие звуки, даже собственные мысли. Он сидит, сгорбившись, опираясь локтями о колени, и смотрит себе под ноги на быстро образовывающиеся лужи. Желание обернуться и посмотреть, где Хосок, было велико. Отрицать бесполезно, но и поддаваться ему Чангюн не собирался. Автобус подъезжает через десять минут, за которые у Чангюна начинают мелко подрагивать руки. Хосок спокойным шагом, держа зонт над собой и незнакомым для Чангюна парнем, переходит дорогу, почему-то оборачивается, как будто его кто-то окликнул, но не замечает никого, и скрывается за поворотом. Помимо него в автобусе сидело ещё несколько человек. Чангюн смотрит на часы – пять дня. Он отпросился с работы пораньше, потому что плохо себя чувствовал. Телефон в руке вибрирует, Чангюн нехотя смотрит на экран и читает сообщение от Чжухона: «Ты как? На улице жестяк… Я с зонтом, но весь промок». Чангюн трет пальцами виски, головная боль усиливается, он вытягивает из ушей наушники. «Я недавно переспал с Хосоком, а сегодня увидел его ещё раз. Отпросился с работы. Наверное, ты был прав, прости» - Чангюн стирает набранное сообщение, отправляя только последнее предложение. Чжухон не отвечает. Чангюн зажмуривается, сжимая кулаки, и заставляет себя открыть глаза, уставившись в окно. Он сползает по спинке кресла, скрещивает руки на груди, пытаясь согреться, и шмыгает носом. Из-за туч казалось, будто бы время близится к ночи, а ветер гонял по всей дороге различный мусор. Впрочем, благодаря дождю большего Чангюн не смог разглядеть, поэтому начал перелистывать галерею сохраненных картинок на телефоне. *** Возле его подъезда стоял сгорбленный и насквозь промокший парень. Чангюн не особо обращает на него внимания, так как он кажется ему незнакомым, и проходит мимо. — Эй, телефон доверия. Чангюн застывает, узнав голос, и оборачивается. Кихён стоит всё так же под дождем, морщится, ёжится, ждёт ответа, смотрит ему в глаза. Но Чангюну нечего сказать. Он молча оборачивается, оставляет дверь открытой и заходит в подъезд, слыша поспешные шаги следом. Теперь Чангюн понимает, с кем видел Хосока. — У тебя всё нормально? – несмело спрашивает Кихён. Чангюн неловко кивает, не понимая, к чему этот вопрос, и чего вообще от него хочет Кихён. — Круто, - отвечает Кихён, пока они едут в лифте на чангюнов девятый этаж. Всё это не было похоже ни на что из того, что представлял себе Чангюн. Кихён проходит в квартиру за ним, без приглашения начинает снимать курточку, разувается, а на не очень приветливый взгляд Чангюна лишь улыбается краями губ. Он протягивает ему цепочку в ладони. — Хосок случайно взял тогда, это твоё. Чангюн забирает цепочку, изогнув губы в кривой ухмылке, и поднимает на старшего взгляд, полный отвращения. Кихёну кажется, что зря он вмешивается во всё это, но механизм запущен, его не остановить, не повредив одну из деталей. — Не спросишь, почему он сам не принёс её тебе? – Кихён идет следом за Чангюном. Чангюн достает что-то из одежды в шкафу, резко бросает Кихёну и вешает на его плечо полотенце. — Ванная там, - и кивает в сторону. Кихён глупо моргает, глядя на него, и затем ухмыляется, когда Чангюн выгибает бровь, строя догадки, что с ним не так. Не то чтобы Кихёну хотелось увидеть, сколько в младшем вмещается терпения, но если он знаком с Хосоком два года, то, наверняка, много. После душа Кихён выглядит куда спокойнее, и взгляд становится не таким колким. Чангюн предлагает ему чай и свой плед. — Сложно работать в телефоне доверия? – Кихён садится на диван рядом, смотрит в телевизор, пока Чангюн хрустит чипсами. — Не очень. — Ты сегодня не особо разговорчивый. — Мы поменялись ролями, - хмыкает Чангюн, незаметно пряча улыбку за пачкой с чипсами, высыпая оставшиеся крошки себе в рот. Старший затихает, и Чангюн, наконец, расслабляется. Только теперь он замечает на его запястьях шрамы и обводит взглядом тонкие бледные руки. Кихён ловит его взгляд, но не прячет запястья, сидит спокойно, выжидающе. Чангюн не собирается ничего спрашивать, но отвести взгляд не может. Сглотнув образовавшийся ком в горле, он подавляет внезапное желание прикоснуться к изрезанным рукам. — Тебе не холодно? – спрашивает Чангюн, стаскивая с себя весь плед, и перекидывает его на ноги Кихёну. – Если холодно, то я принесу носки и кофту. — Холодно, - улыбается Кихён, опустив взгляд. Чангюн от этой улыбки не знает, как теперь поступать. Он ненавидит Хосока, но, наверное, не так, как Кихён. У того взгляд растерянный, бездумный и самую малость благодарный. Чангюн не особо впечатлительный или сочувствующий - у всех свои проблемы – но Кихёна отчего-то жаль. Возможно, потому что видит в нём себя самого и что-то близкое, знакомое. Что-то, чего ему не достает. Кихён ничего не говорит о Хосоке, но рассказывает про то, что его достал Сеул и хочется уехать куда-то подальше; жалуется на погоду, на простуду, на невыносимые мысли и больное сердце. Чангюн молча соглашается почти со всем, но ему хочется услышать от него ещё кое-что. То, что крутится на языке у него самого. Они сидят плечом к плечу, и Чангюн не обращает на это внимания, ему всё равно, но Кихёну легче. Он всё время пальцами зачесывает волосы назад, пока разговаривает, волнуется и нервничает, вспоминая о чём-то. Кихён никогда бы не подумал, что сможет поговорить об этом с кем-то вслух. Нервно засмеявшись, он сжимает губы в тонкую полосу и смотрит на Чангюна. — Тебе никогда не хотелось? – Кихён дёргает руками, показывая запястья. — Нет, - тихо отвечает Чангюн, подушечками пальцев едва ощутимо прикасаясь к его шрамам. Кихён морщит нос от прикосновений и улыбается. Чангюн всё ещё не понимает – ни Кихёна, ни своих мыслей рядом с ним. Чангюн на секунду теряет контроль над собой и с силой сжимает Кихёново запястье. — Не возвращайся к нему, - всё так же тихо, но зло приказывает Чангюн. Не приказывает, скорее, просит, предупреждает. Всё равно никто не будет его слушать. Он смотрит на ничуть не удивленное лицо хёна, который только будто пристыжено отвёл взгляд и больше не кривит губы в улыбке, не вырывает руку. Таким послушным и беззащитным Кихёном легко играться, Хосоку, наверное, нравится. Чангюн злится. Кихён больше не смотрит ему в глаза. Чтобы не вернуться к Хосоку есть только один способ, и на кихёновых запястьях можно сосчитать количество неудачных попыток сделать это. *** На работе Чангюн занят практически всё время, звонят часто и от этого голова разрывается, всё путается. Связь обрывается почти так же, как и чангюнов зевок, когда на его мобильный в это же время звонит неизвестный номер. Двадцать первый. Чангюн не успевает ничего сказать, слышит доносящиеся всхлипы и нервный смех. — Я прислушался к твоему совету, - сбивчиво говорит Кихен, запинаясь и вздыхая так, словно ему не хватает воздуха. — Какой совет? – Чангюн напрягается, постукивая ручкой по столу. — Ты такой разный на работе и вне, - сцепив зубы, цедит Кихён, игнорируя вопрос. — Так и нужно, разве нет? – он встаёт со стула, а глаза нервно бегают по сторонам. – Ты где? Кихён замолкает, издаёт протяжный стон и скулит, хныкая. Чангюн переспрашивает, но Кихён, судя по звукам, бросает телефон на пол. Чувствуя бешеный стук сердца, он медленно убирает мобильный от уха, садится обратно в кресло и вздрагивает, взглянув на свои запястья. *** Сегодня дожди прекратились, показалось солнце, а люди остались всё такими же глупыми и с туманом в голове. Ветер завывал прохладой, но уже не такой колючей, как днями ранее. Чангюн не понимает природу веры школьного друга, он сомневается в своих способностях поддерживать дружеские отношения, судя по молчанию Чжухона; он удивляется тому, что Кихён нашёл способ избавиться от Хосока, и, думая об этом теперь, он не кажется таким уж странным. Он сделал то, на что не мог решиться Чангюн. В автобусе душно, Чангюн жалеет, что надел теплую курточку поверх свитера. Он сминает в руках блокнот, а в рюкзаке на коленях стопка его вещей, которые раньше лежали на рабочем столе. Чангюн уволился, и теперь чувствовал себя и в самом деле лучше. Он делает музыку громче и поправляет спадающий наушник. Открыв блокнот, он проходится взглядом по записям, которые делал во время разговоров, каракулям и рисункам. «Кихён – это двадцать первый». Не вписывающийся в рамки, составленные Чангюном. Двадцать первый, который совершил то, к чему не был готов. Чангюн смотрит в окно, пока на очередной остановке заходит несколько человек, забивая салон автобуса. Он видит своё отражение и всё ещё чувствует пустоту, запах осени преследует, но это не кажется настолько волнующим, как раньше. Все монстры, которых он когда-то создал, навсегда останутся с ним, нужно привыкнуть и смириться. Чангюн смещает взгляд чуть в сторону и смотрит на отражение сидящего рядом Кихёна, прижимаясь лбом к стеклу.