Время полуночи

— Чёрт побери! — хлёсткий удар, и правая рука Юмичики повисла как плеть. Куджяку почти успел коснуться земли, прежде чем ему удалось перехватить его в левую руку. — Это бессмысленно, мальчик, — чужой меч словно в насмешку касается подбородка Юмичики. — Сдавайся. — Не смей говорить "сдавайся" офицеру одиннадцатого отряда! — шипит он. N. хмыкает и наступает на его запястье тяжёлым башмаком. Юмичика не издаёт ни звука, только закусывает губу — не столько от боли, сколько от дикого напряжения, разлитого по всему телу. Из-за этого-то напряжения он и не сразу замечает, что ему рассекли бровь. Понимает, только когда кровь начинает заливать правый глаз. — Ну и подохнешь тут со своей гордостью, глупый мальчишка, — придавливавшая его руку нога исчезла, и Юмичика невольно издал вздох облегчения. — Хм, а вот он, кажется, уже помер… Юмичика медленно поднял голову. — …а нет, живой, дышит ещё. Но он точно помрёт раньше тебя, если я прямо сейчас тебя не укокошу. Эй, мальчик! — крикнул ему N. — Кажется, этот чокнутый вояка дорог тебе… Так ты как предпочитаешь умереть — до или после него? Пусть он твою смерть увидит или ты его? — опустил взгляд на израненного его же стараниями Иккаку. — Хотя нет, вряд ли он ещё хоть что-то увидит… на последнем издыхании находится. Мозг Юмичики лихорадочно работал. Мысли метались в хаосе и сердце билось как сумасшедшее. Они тут одни… никто не придёт к ним на помощь… Если Иккаку не попадёт к врачам в ближайшие минуты, он умрёт… Сам он больше не может сражаться, враг слишком силён… Но если бы избавиться от него, то донести Иккаку до своих он, наверное, сможет… Должен будет суметь… Вот только… Дрожащие пальцы стискивают лиловую рукоять. Он ещё не назван по имени — по истинному имени… Если позвать — то ещё можно победить… Но Иккаку… Если Иккаку узнает… Нет! Тому пижону я сказал, что скорее бы умер, нежели дал увидеть свой истинный шикай Иккаку или капитану… Но это не значит, что я могу позволить умереть Иккаку, лишь бы он не считал меня трусом… Какой это тогда будет иметь смысл?.. Какой вообще тогда у всего этого будет смысл?!.. Сжал Куджяку крепче, так крепко, как только мог, и прошептал, в глубине души всё же надеясь, что Иккаку не услышит и не увидит — в конце концов, темно же, почти полночь: — Освободись. Разделяй и разводи, Руииро Куджяку! — Что-о?! — это был последний выкрик N. Как и Шарлотта Кулхорн, он оказался совершенно не готов к тому, что у почти умирающего противника окажутся ещё козыри в рукаве. Хотя истинную форму Куджяку козырем не назовёшь — это скорее "скелет в шкафу". — Спасибо, — плохо дело, у него еле хватает сил на шёпот. — И успокойся… Фуджи Куджяку… А теперь надо встать. * * * Им повезло несказанно: сил Юмичики как раз хватило на то, чтобы добрести с Иккаку на спине до капитана Уноханы и свалиться прямо ей под ноги. Словно поставив мысленно галочку "цель достигнута", сознание Юмичики отключилось моментально. Но он-то пришёл в себя уже к утру, а вот Иккаку… — Неделя прошла, родной, — шептал он. — Когда же мне тебя ждать? Ждал всю неделю. Сидел у его постели, сжимая тёплую ладонь в холодных своих. Рассказывал новости. Давал все необходимые лекарства, ставил капельницы — у четвёртого отряда и так был хлопот полон рот, они и рады были скинуть хоть толику своих обязанностей на кого-то другого. Тем более, в случае с Иккаку сделать они всё равно больше ничего не могли, только разводили руками: "Как очнётся — так очнётся. Ничего не можем обещать, Аясегава-сан". И оставалось лишь ждать. Ждать и одновременно бояться. Бояться возможной реакции Иккаку, когда тот очнётся и осознает произошедшее. Уголки губ Юмичики слегка приподнимаются при этой мысли: уже было такое однажды — когда он боялся реакции Иккаку… * * * И помышлять тогда не могли о том, чтобы стать шинигами — а Иккаку наверняка и слова-то такого ещё не знал. Попал в Сообщество Душ совсем недавно, буквально несколько дней назад, но уже успел найти приятелей и благополучно напиться с ними у порога дома ещё незнакомого ему тогда Аясегавы Юмичики. Юмичика жил в Сообществе уже довольно долгое время. Свезло ему оказаться в нужном месте в нужное время и принять от покидающего Руконгай будущего шинигами этот дом. Принять вместе с поцелуем ладони и сказанным тихо-тихо комплиментом: — Я ни у кого ещё не видел таких прекрасных глаз… Юмичика так и не узнал его имени и до сих пор не знал, жив ли он ещё, но момент тот в памяти хранил бережно: если бы не тот мужчина, не встретиться бы ему тогда с Иккаку. Хотя кто знает — говорят, если людям суждено встретиться, они встретятся всё равно, пусть хоть весь мир распадётся мозаикой у них под ногами. — Ой, смотри, красотка идёт! Юмичика раздражённо дёрнул плечом: он терпеть не мог, когда его хватали за волосы. Пьяных он, впрочем, тоже остро недолюбливал. — Я не красотка, я красавец: смотри внимательней. Иккаку не будь дураком и схватил его за причинное место. — О, и правда, — удивился вслух. Юмичика чуть не задохнулся от такой наглости и его спокойного пьяного безразличия. А Иккаку рассмеялся. — У тебя сейчас… ик… такое выражение лица… смешное, — обхватил его одной рукой за плечи, а второй чуть приподнял лицо Юмичики за подбородок. — М-м-м, а ты и правда красивый. Что ж ты шляешься по ночам, а? — Это ты тут шляешься, а я домой иду, — а вырываться почему-то не хотелось. Он и не стал. Где-то далеко прозвонил колокол. — Время полуночи… — задумчиво произнёс Иккаку, посмотрев в сторону, откуда доносился звук. Юмичику он из объятий так и не выпустил, и тот вдруг нежно улыбнулся. — А пойдём ко мне, — Иккаку перевёл взгляд на его лицо. — Говорят, встречи в полночь что-то значат… Это был чистой воды свист канарейки, но Юмичике вдруг очень захотелось узнать странного мужчину поближе. Во всех смыслах поближе. Он ухмыльнулся. — Не боишься вот так незнакомого человека к себе домой посреди ночи тащить? Склонил голову набок. — Аясегава Юмичика. — Мадараме Иккаку. Улыбнулся краешком губ. — Вот и познакомились. Иккаку снова расхохотался. — Нет, ну ты реально смешной!.. Он был пьян. Не в зюзю, не настолько, чтобы совсем уж ничего не соображать или вызывать у Юмичики отвращение, но всё же был. Ощущая, как слегка неловкие из-за опьянения руки развязывают его оби, Юмичика понимал, что будь Иккаку трезв, он вряд ли бы лёг в постель с мужчиной. — А ты?.. — интонация была понятней всяких слов. А сам вопрос — ещё один аргумент в пользу трезвости сознания Иккаку. Юмичика слабо улыбнулся. — Я не против. Я по этой части. Иккаку только кивнул и продолжил. Сам-то он явно был с мужчиной в первый раз, но Юмичике понравилось. Он надеялся, ему понравилось тоже. Утром Иккаку долго спал, а он сидел у окна и ждал его пробуждения. Ожидал какой угодно реакции: думал, что Иккаку может разозлиться на него или на себя, ударить его, обозвать как-нибудь… Или быстренько сбежать, не поднимая глаз и заворачиваясь на ходу в безбожно помявшуюся юкату. Юмичика был готов ко всему. Но не к тому, что произошло на самом деле. — Ох, ну и надрался я вчера… — обернулся на звук его голоса и встретил слегка виноватую улыбку. — Доброе утро, Аясегава-сан. Или это уже день? Юмичика чуть стакан с успокаивающим зелёным чаем из рук не выронил. И тихо прыснул, отворачиваясь. — Утро пока ещё, Мадараме-сан. Спи ещё, если хочешь. — Не хочу. Иккаку поднялся на ноги довольно резво и даже не пошатнулся в процессе. Подошёл к Юмичике и сгрёб его своими лапищами, утыкаясь носом ему в обнажившееся плечо. — Аясегава-сан… а у тебя сакэ есть? Хоть чашечка? А то мне сейчас так хреново… — Есть, — Юмичика улыбнулся, прикрыв на секунду глаза. — Сейчас принесу. — Нет, — Иккаку сжал его крепче. — Подожди. Посиди так ещё немного. Это "немного" вылилось в четверть часа, но ни Юмичика, ни Иккаку за это время ни разу не шевельнулись. Иккаку остался. Это казалось таким же естественным, как восход солнца по утрам. И близость их стала такой же естественной — Иккаку ещё только два раза немного выпил для проформы, а потом уже на трезвую шалить начал. Юмичика понимающе улыбался, когда он подходил к нему со спины и целовал в шею, постепенно переходя на грудь — своеобразный ритуал, призванный донести одну простую мысль: "я хочу тебя". Через некоторое время, когда они оба только-только вступили в одиннадцатый отряд, Юмичика высказал недовольство по поводу того, что Иккаку редко целует его в губы, в ответ на что тот скривился: не люблю, мол, целоваться. Юмичика тогда только хмыкнул и ничего не сказал, но оказался на редкость принципиален: нацепил на себя воротник, закрывающий сразу и шею, и грудь. Иккаку повздыхал-повздыхал и сдался: теперь приглашением к более интимным ласкам служил поцелуй в губы. И Юмичика заявил, что воротник этот он теперь будет носить постоянно. Иккаку молча покорился судьбе. * * * Погрузившись в преданья старины глубокой, Юмичика ненадолго выпал из реальности и потому сильно вздрогнул, осознав, что его ладони уже некоторое время крепко сжимают. — Иккаку?! — он подскочил на месте, но вчерашний бессознательный больной только криво улыбнулся, вцепившись посильнее в его пальцы. — Спокойно, Юми: ты взят в плен, и подкрепление звать бесполезно. Сдавай оружие. Юмичика невольно хихикнул: это тоже было частью их ритуала: "сдача оружия" означала, что он должен снять с себя воротник. Правда, чаще всего он сдавать оружие отказывался, и оный воротник — вместе с другими деталями одежды — с него стаскивал храбрый завоеватель Иккаку. — Как ты? — Прекрасно. Сейчас ещё пару минут полежу, а потом встану и пойду с ними разбираться. — Не надо ни с кем разбираться: со всеми уже разобрались. Мы победили, Иккаку. — Да? — с видимым усилием поднял руку и коснулся щеки Юмичики. — Значит буду разбираться с тобой. — Всегда пожалуйста, — беззаботно отозвался он и вдруг замер: Иккаку пришёл в себя, и страх за него прошёл, уступив место страху за собственную репутацию в его же глазах. Иккаку понял. И не стал юлить и увиливать. — Я видел всё, Юми. И слышал. Юмичика зажмурился: это был самый худший вариант. Никак не отвертеться, хоть он и в любом случае не опустился бы до вранья Иккаку. — У твоего меча очень красивый шикай… "А?" — …и я никому о нём не скажу: не хочу, чтобы о такой красоте знал кто-то, кроме меня. Юмичика открыл глаза. Изумлён он был не меньше, чем в их первое утро вместе. И кажется, Иккаку тоже это вспомнил — иначе с чего бы ему говорить: — Доброй ночи, Аясегава-сан. Или это уже утро? Жаль, нет в руках стакана с чаем, чтобы чуть не выскользнул внезапно. Ладонь Иккаку сжимает его пальцы. Юмичика прыскает и отворачивается. — Ночь пока ещё, Мадараме-сан. Спи ещё, если хочешь. — Не хочу, — он широко и очень счастливо улыбается. — Который сейчас час, Юми? Лавандовые глаза ищут в полутьме большие настенные часы; чуть припухшие губы изгибаются в полуулыбке. — Время полуночи. — Ясно, — Иккаку прикрывает глаза. Юмичика кладёт ладонь ему на голову. — Может, всё же поспишь? Я ведь никуда отсюда не денусь, ты же знаешь… Иккаку приоткрывает один глаз. — Да кто тебя знает… любитель шастать по улицам в полночь. Юмичика тихо смеётся. — Ты прав. Кто меня знает… Потому что сейчас не время спать. Сейчас — время полуночи.