dishonourer

Сердце Цунемори Аканэ на мгновение остановилось, пропуская удар. В широко распахнутых карих глазах, взгляд которых был устремлён вверх, навеки поселился ужас и страх, которого маленький инспектор ещё никогда доселе не ведала. — Оста… — хотела крикнуть она отчаянно, но её губы беспомощно дрожали. Она была похожа на рыбу, выброшенную на берег жестоким прибоем: так же судорожно глотала воздух и чувствовала, что задыхается.

Блеск лезвия острой бритвы. Он тянет её за волосы. В её глазах немое «почему?». «Почему, почему, почему?» — тысячи неозвученных вопросов.

Лезвие касается нежной белой кожи. Бледная рука медленно делает движение справа-налево, оставляя за собой безумную красную нить. Разрываясь, расширяясь, она выплёвывает алые бусины, так похожие на внутренности граната. Именно это сейчас чувствует Цунемори. Именно это она хочет представлять. Её милая подруга, у которой было столько планов на жизнь, сейчас предстаёт в голове дрожащей инспекторши, как слишком перезрелый взорвавшийся гранат. — Нет… — панически сорвалось с её губ. — Это неправда. Она не хотела верить. Она не хотела наблюдать, как из тела девушки, прикованной наручниками, утекает жизнь. Утекает кровь. Утекает душа, растворяясь в потоке информации из миллионов терабайт. — Я… — падает на колени, не в силах более дрожать. Человек, всё ещё держащий её бездыханное тело, которое пару секунд назад сопротивлялось, тепля жизнь в бешено вздымающейся груди, смотрел на инспектора снисходительно. В его глазах не было презрения: в них не было ничего от обычного человека. Глаза тирана, который может стирать с лица земли целые эпохи, прожигали её пугающей желтизной. В какую-то секунду ей показалось, что они ржавеют. Истлевают. Рассыпаются в прах. — Я… убью тебя, — шепчут её губы. Тихо-тихо. Так, что еле-еле может услышать она сама. Сжимая в руках «Доминатор», который был абсолютно бесполезен, который не видел в белом чудовище грязных и ужасающих помыслов, она тихо плакала. Солёные слёзы, катившиеся по её щекам, напоминали ей бусины крови, скатывающиеся по шее её «подруги». — Почему ты не работаешь? — спрашивает она безжизненную игрушку закона, а ироничный голос, доносящийся сверху, лишь смеётся. Смеётся так беззаботно, словно обедает в кругу семьи. — Потому что я выше закона. Я выше ваших скудных правил, направленных на умерщвление оригинальности, на искоренение истинной личности, — насмешливо, нежно, словно только что не лишал жизни личность — пусть и не совсем оригинальную, — практически пел убийца — Макишима Сёго. Плечи дрожат. В стеклянных глазах туман. Солёные слёзы, скатываясь по щекам, попадают в беспомощно раскрытый в немом крике рот. Отождествляя их с алой жидкостью снова, слушая звук падающих на железный пол капель… — Убью! — взревела Аканэ, захлёбываясь в слове, что фатально повышало коэффициент преступности. — Я избавлю мир от неправильной, девиантной единицы! И снова усмешка. Снова взгляд, прожигающий нутро, выворачивающий кишки наизнанку. Она бы хотела выколоть их. Она бы хотела растоптать их каблучками своих деловых туфель. — Инспектор Цунемори, вы слишком добры для убийства, не так ли? — по какой-то нелепой шутке разговаривающее человеческим голосом чудовище насмехается. Тело не слушается, ноги отказываются держать её вес, безнадёжно подкашиваясь. Всхлипывая, давясь слюной, утирая горькие слёзы рукавом пиджака, она встаёт. Встаёт, пошатываясь, чуть ли не падая обратно. — Я должна… Я обязана, — мысли в голове путаются. Перекрикивают друг друга. Разбегаются в панике. Находит силы. Самый последний источник, бьющий в глубине души. Самый холодный, самый глубокий, самый чистый. Шаг. Ещё шаг. Перед остекленевшими глазами расплывается силуэт лестницы. «Доминатор» чуть ли не хрустит — так сильно нежные руки сжимают рукоятку. Их сводит, они саднят, но инспектор не замечает этого. Лестница. И кровь. Кровь, капающая сверху. Кровь, которая попала на её нежную щёку, осквернив плоть. — Ещё ближе, — шепчет безумец, кажущийся самым здравомыслящим человеком на всей Земле. — Вам осталось совсем немного, инспектор Цунемори. Я здесь. Я прямо рядом с вами. Шагайте. Сквозь боль, сквозь непонимание, сквозь тысячу и один диссонанс, рождающийся голове. Я жду. Облокотившись на железные перила, замерев в ожидании, смакуя каждое маленькое изменение на милом лице. — Я определённо жду тебя, — тихо, только для себя. — Жду, чтобы раз и навсегда запятнать кровью. Он упивался. Он жаждал. Тихий зверь в облике человека. Укрощённый. В цепях. Аканэ поднимается. Ноги до сих пор не слушаются, подкашиваются; каблуки цепляются за ступени. Но она идёт. Плевать, если упадёт. Плевать, если расшибёт голову. Плевать, если умрёт. Она должна убить. — Чудовище… — Чистое и непорочное создание, рождённое несовершенством. Когда она дойдёт… Что она будет делать? «Доминатор» не реагирует. Другого оружия нет. Если только… Зубы. Да, она вцепится в его глотку. Вырвет кусок мяса. Сплюнет в сторону. Умоется тёплой кровью с отвратительным запахом, который уже полностью обволок помещение, просачивался под кожу иголками. — Ваши глаза, воистину, восхитительны, — перехватив её руку с занесённым «Доминатором», Макишима всматривается в бледное девичье лицо. Такое милое, такое несчастное, искажённое почти искусственной злобой. — Убить, — шепчут её губы, и она бросается вперёд, обнажая клыки. Терпкий запах мужского парфюма ударяет в нос. Кожа чуть солоноватая, с привкусом чего-то химического. Слишком плотная. Слишком неприступная. Он смеётся. Смеётся, обнимая её за талию, прижимая к себе так сильно, как только может. Чувствует небольшую грудь, спрятанную под пиджаком. Чувствует бешеное биение сердца. Чувствует жар. Чувствует боль, но… на неё ему плевать. Инспектор не может прокусить, старается, сжимает челюсти крепко, как собака, но ей не хватает сил. Мышцы ослаблены, дышать тяжело. «Почему тяжело дышать?» Слюна, текущая по подбородку, скатывается на ключицы. Мокро. Мокро и холодно, но в то же время так тепло и приятно. Но этого недостаточно. Недостаточно просто обнимать её, сжимать до дрожи, до побеления костяшек. Он должен осквернить. Цунемори борется, вырывается. Она поняла, что он крепко держит её. Она поняла, что теперь будет пахнуть им. Пахнуть чудовищем. Пахнуть убийцей. Она поняла, что её зубы, её губы касались его плоти. Грязной плоти, аморальной. Она бьётся, но не может освободиться, а он лишь усмехается. Ещё одни наручники блеснули в тусклом свете. Ещё одно тело, пока ещё дышащее, тёплое, упругое, оказывается приковано к злополучным железным перилам. Стеклянные глаза встречаются с мёртвыми. Их потухший, никогда больше не смеющий загореться взгляд пуст, но в то же время умиротворён. Она не увидит. Она не расскажет. Или… Сил на сопротивление не остаётся. Ресурсы исчерпаны, реактор остановлен. Подпитки нет. — Должна убить, но как?.. — шепчет подавленно, падая коленями на холодный, окровавленный железный пол. Белый демон смеётся. Белый демон поднимает её, ставит на ноги, нагибает вперёд. — Ещё недостаточно осквернена, — усмешка. Голодная, колющая. Зрачки расширяются, желтизна глаз ржавеет, меланхоличная улыбка превращается в оскал. Она чувствует, как он разрезает опасной бритвой её юбку; она ощущает холод, когда он прорезает колготки; ощущает тепло перепачканных в крови рук, когда он избавляется от нижнего белья. Она знает, что он хочет сделать. Она знает, что он собирается лишить её всего: чести, достоинства, рассудка и людей, которые ей дороги. Она знает, что назад дороги нет. Она знает, что сил нет. Сопротивление бесполезно. Она прячется. Она заползает в самый дальний угол. Под воду. Она давит, она проникает в лёгкие, она… — Как сухо, — недовольно покачав головой, Сёго проводит пальцем по внешним половым губам девушки, которую уже ничего не отличало от безжизненной куклы. Он смотрит на пушок девственных волос, смотрит на обрывки одежды… Возбуждает. Маленькая мисс инспектор возбуждает не хуже, чем хорошая книга. Не хуже, чем многолетнее вино. Возбуждение нарастает, разливается по телу, обжигает, заставляет растворяться, распадаться, хотеть. Он расстёгивает ремень, освобождает пульсирующую плоть, подходит ближе. Аканэ чувствует, как что-то чертовски горячее и гладкое касается её кожи. Ощущает что-то влажное. «Я должна сопротивляться. Я должна бежать. Я должна спастись», — лихорадочно думает она, вжимаясь в хладное железо трубы. Не двигается. Тело больше не двигается. Тело больше не принадлежит ей. Оно пусто. Так же безжизненно, как тело подруги напротив. Белый демон наклоняется, но не к ней. Ему нужна кровь. Её кровь. Той, которой перерезал горло. Он запускает пальцы внутрь, раздвигает кожу, ощущает всё ещё теплое мясо. Зачерпывая кровь, Сёго смазывает ей горячее, но такое неприступное влагалище милой маленькой Цунемори Аканэ. Глаза горят, дыхание затрудняется, кожа пылает. Да, этот так порочно. Так жестоко. Так… восхитительно. Вид чужой крови на Аканэ возбуждает ещё больше. Она знает, что он размазал по ней; она чувствует, что кровь ещё тёплая, не свернувшаяся. Она засыхает, создавая неприятный зуд. Попыталась дёрнуться, но всё напрасно. — Я стану грязной, — шепчет, прикусывая губу до боли, — стану тварью. Он нагибает её сильнее. Подстраивает под себя, положив руку на спину, прогибает. — Ах, — сладко стонет Макишима, утопая в тепле, в святости, девственности. Войти было трудно, больно, но так приятно. Безумно приятно. И он безумен. Безумен для других. Не для себя. Его разум чист, но руки порочны. Диссонанс. Толчок, ещё толчок, сильный толчок, выбивающий из инспектора крики и свистящее тяжёлое дыхание. Она смотрит. Она видит невидящими глазами, как её кровь смешивается с кровью Аканэ. «Больно, больно, больно, прекрати, перестань, не надо, хватит, прошу тебя, прош… те…». Дома из её мыслей взрываются, рушатся, звенят стёклами. Разбитые хрустальные замки хрустят под ногами. Режут руки. Ураганный ветер, бушующий в её мире, разделяет небо надвое, хлещет по лицу, мечет в разные стороны. Горячее, неправильное, причиняющее боль. Убийца смеётся, погружая в неё свою плоть. Он держит её крепко, сжимает ягодицы, проталкивается всё сильнее, настойчивее. Рвота, более ничем не сдерживаемая, тягучая, дурно пахнущая, вырывается из её горла под оглушительный смех. Его дьявольский смех. Грудь болит, ударяясь о железо, ноги будто отсутствуют. Единственное, что она чувствует — его. И он вызывает отвращение. Вызывает тошноту. Едкий запах щиплет глаза. — Ах, инспектор Цунемори, внутри вы не менее мила, чем снаружи, — откровенно издевается, сжимает до синяков, врывается. — У… бью… — шепчет будто на автомате, потеряв голос. Потеряв честь. Потеряв себя. Он тяжело дышит. Чуть ли не задыхается. Капельки пота скатываются на глаза, волосы липнут ко лбу. Улыбка на лице нечеловеческая, искажённая, неправильная. Накатывает. Удовольствие на пике. Она чувствует что-то безумно горячее, что-то липкое, что-то дурное, омерзительное. Макишима кончает в неё. Кончает практически со звериным рыком, вдавившись по самое основание. — Какое глупое наваждение, — беззлобно бросает он, вытирая член её бельём и застёгивая брюки. — После конца теряется начало. И он уходит. Оставляя её беспомощной, опороченной, отвратительно омерзительной.

Живой, но мёртвой.