В гостях у Цукиямы

      Если бы Цукияма тогда приложил руку к груди Канеки, то почувствовал бы, как бешено, исступленно билось его сердце. Впрочем, его гулкие удары, словно молотом о наковальню, были довольно громкими, чтобы их не услышать.       Канеки молчал, потому что рот ему предусмотрительно заткнули кляпом. Изредка он издавал сдавленное мычание, но вслед за этим следовала оглушительная затрещина со словами: — Мой дорогой Канеки, страх портит твой естественный вкус. Так не пойдёт.       Цукияма сидел рядом, вальяжно развалившись на стуле и уткнув нос в свой заветный платочек. Затхлый, едва уловимый запах крови, пятном отпечатанной на затёртом платке, стал вроде наркотика для красивого гуля. Если выдавалась свободная минута, когда Цукияма мог бы предаться приторным мечтаниям, в ход шёл драгоценный платочек. Как правило, после созерцания его аромата, шла очередь эякуляции, и Цукияма, счастливый и довольный, откидывался на спину с широкой, блаженной улыбкой на бледных губах.       Ночами он детально обдумывал, как выкрадет Канеки из Антейку и притащит в свою роскошную обитель, а там… там дело пойдёт с удвоенной радостью: сначала Цукияма убьёт Канеки, а потом, оргазмируя от каждого съеденного кусочка, не оставит от него и следа. Или нет… лучше сожрать его живым и упиваться его свежей, ещё циркулирующей кровью.       От этих раздумий Цукияма приходил в неописуемое волнение и такой восторг, что ещё долго, ворочаясь в постели, он не мог сомкнуть глаз и в досадном нетерпении засыпал только к утру, когда на востоке очертания Токио, видневшиеся из открытого окна, насыщались розово-золотистым светом первых солнечных лучей.       Один раз Канеки удалось улизнуть, в другой раз Цукияма после серьёзной драки с ним и Тоукой ещё некоторое время зализывал раны. А теперь всё сложилось точно по сценарию: Канеки вышел вечером из Антейку, прошел пару сотен метров и исчез в ночной темноте. Вернее, Цукияма помог ему исчезнуть.       Ну, а дальше всё до банальности просто: крепкие верёвки, натирающие запястья и щиколотки, кляп в рот, чтобы не было лишнего шума, пощёчины для усмирения, короче говоря, стандартный набор любого начинающего маньяка.       Цукияма догадывался, что так просто Канеки не сдастся. Он будет до последнего дёргаться, рыпаться, словом, будет из всех сил пытаться вырваться и снова сбежать. По сути, этим всё и начиналось, пока Цукияма не ввёл ему небольшую дозу метадона. — Это немного успокоит тебя, — объяснил он, ласково запуская руку в тёмные волосы Канеки, — к чему нам лишняя возня?       Вскоре метадон дал нужный эффект: Канеки перестал ориентироваться в пространстве и превратился в заторможенного слизняка. Он, правда, изредка выдавал какие-то смутные звуки, больше похожие на утробное урчание, но затем умолкал и бессмысленно бился лбом о бетонный пол.       Цукияма сладко улыбался и в предвкушении потирал руки. Он обходил скрученную фигуру Канеки несколько раз и всё это время тщательно внюхивался в его одежду, волосы и даже умудрился трижды облизнуть его: в первый раз Цукияма попробовал на вкус правый висок, во второй — тонкую шею, в третий — нос.       Канеки был ещё в состоянии мыслить и воспринимать окружающую действительность. Эти прикосновения мокрого языка, оставлявшего после себя противную слюну, выворачивали парня наизнанку. Сплошное омерзение! Неужели нельзя обойтись без этого? Канеки недовольно замычал и даже после двух неслабых пощёчин всё еще продолжал несвязно говорить сквозь кляп. — Вижу, мой дорогой Канеки пытается что-то сказать, — Цукияма просиял и схватился рукой за грудь, — говори же Канеки, говори! Мне так хочется услышать напоследок твой бархатный голос!       Красавчик ненадолго освободил рот Канеки и тот, кое-как овладев языком, пригрозил: — Тс… Тсукияма, я… тебя… убью тебя… мым, мммм!!! — Ох, — Цукияма огорчённо выдохнул и снова заткнул Канеки кляпом, — сначала попробуй связать слова в предложение, а потом можешь утешать себя мыслями о мести. Всё равно, — красавчик пожал плечами, — тебе отсюда не выбраться и не сбежать. У нас с тобой ещё мно-о-ого свободного времени, милый Канеки.       Канеки громко, что есть мочи, завопил на всю бетонную комнату, освещённую светом лишь одной несчастной лампы. Комната была маленькой и очень походила на какой-то подвал, как раз самое то, если хочешь кого-то убить или съесть. — Не кричи, Канеки! — возмутился Цукияма, схватив парня за волосы и подняв его голову кверху. — Любая отрицательная эмоция портит вкус мяса!       Последовал очередной удар, и Канеки свернулся клубком, прижимая колени к груди. Его тело изнывало от боли и отёков, глаза хаотически бегали из одной стороны в другую. Он был мало похож на себя прежнего и едва мог адекватно соображать. — Знаешь, почему я выбрал метадон, а не героин, например? Потому что метадон в разы сильнее героина действует на физическое состояние, зато эйфории от него почти никакой. Занятно, правда? Прости, мой милый Канеки, что подверг тебя такому испытанию, — Цукияма наигранно изобразил на своём лице печальную гримасу, — но иначе ты бы доставил мне много ненужных проблем и этим бы испортил всякое веселье.       Цукияма хлопнул в ладоши и тихо засмеялся: — Ах Господи, какой я счастливый. Самый счастливый гуль на свете! Ах Боже, какие прекрасные меня ждут минуты! И этот запах… Ах Господи, он просто сводит меня с ума! Не могу терпеть… не могу!       Красавчик разорвал на себе чистую выглаженную рубашку (судя по всему, очень недешёвую) и одним движением сбросил ремень. Брюки скатились вниз, затем сползли трусы… Канеки только с ужасом наблюдал за всем этим и никак не мог понять, зачем понадобилось Цукияме раздеваться догола.       Что ни скажи, а тело у гуля было таким же привлекательным, как и его лицо. Мышцы переливались игрой света и тени, плечи казались широкими, торс выглядел крепким и статным. Внушение ко всему прочему добавляло и то, что Канеки смотрел на Цукияму снизу вверх. — Как приятно осознавать, что я у тебя первый! — Цукияма умильно захихикал, но тут же нахмурил лицо. — Признаться, я чуть не взорвался от ревности, когда Тоука прокусила тебе плечо. Ведь ты принадлежишь только мне. Ты только мой, Канеки! Никто не смеет откусывать от твоей плоти даже крохотные кусочки! Это всё — моё!       Цукияма свалился на Канеки так, словно прыгнул в море. Со стороны это выглядело немного странным, особенно когда он принялся рвать одежду на своей жертве. Поскольку наркотик почти полностью обездвижил парня, красавчику без труда удалось освободить его от мятой рубашки и брюк. Канеки остался в одних трусах. — Божественно! — кричал Цукияма, чувствуя, как внизу плоть наливается кровью. — Как прекрасно, Боже!       Он припал губами к лопаткам Канеки и с безумством облизывал всю его спину, начиная от шеи и заканчивая на пояснице. Иногда Цукияма прерывался, чтобы выразить свой восторг, но потом снова и снова проводил языком по горячей спине Канеки. — Ты же не думал, Канеки, что я просто съем тебя? Это было бы так глупо и безрассудно, что мне даже неловко об этом подумать. Видишь ли, я постоянно испытываю оргазм, когда думаю о тебе… Мне уже и самому в тягость терпеть это. Я хочу большего. Хочу ещё!       Цукияма впился зубами в затылок Канеки и через пару секунд вскочил, как ошпаренный, громко крича во всю глотку: — Это рай! Я попал в рай, Господи! Неужели я удостоился такого счастья, Боже мой! Канеки, Боже!       Канеки немного отрезвел от этих воплей и предшествующего им укуса. По шее быстрыми ручейками растекалась кровь, и скоро под парнем образовалась небольшая кровавая лужа. Цукияма, заметив это, оторвал от своей рубашки кусок материи и слабо перевязал укушенное место. — Твоя кровь, Канеки, — тихо сказал он, — как вино 19-летней выдержки. Нельзя, чтобы она понапрасну доставалась холодному бетону.       Канеки уже совсем не чувствовал боли. Чувствовал только прикосновения холодных рук. И неровный свет лампы, бьющей в глаза. И ледяную шероховатость бетонного пола. И застывающую лужу крови под собой.       Цукияма обошёл Канеки и, демонстративно любуясь им, вздохнул: — У тебя такое свежее, юное тело… Сложно удержаться, чтобы не выпустить тебе кишки. Но сперва я хочу кое-что попробовать, я думаю, тебе понравится, — Цукияма злорадно оскалился и присел на корточки сзади.       Он провёл указательным пальцем по напряжённым икрам Канеки и, схватив его за ступни, потянул к себе. — Я тебе не рассказывал, что однажды переспал с человеком? — Цукияма усмехнулся и поддался воспоминаниям. — Это было не так уж и давно, хм, года 2 назад, вероятно. Да. Это был ещё мальчик, лет 16-17, не больше. Уж больно он оказался красивым, почти как ты, Канеки.       Канеки снова подал голос и протяжно замычал. Даже сквозь наркотическое опьянение он мог сознавать, что его ожидает. — Хотя нет, ты даже привлекательнее. Но тот был таким беспомощным и беззащитным, его глаза так светились страхом и ужасом, что на меня тут же снизошла какая-то пелена животной похоти. Я сначала раздел его, изнасиловал, а потом съел, — Цукияма приятно улыбнулся, — знал бы ты, как он вырывался и кричал! Чем-то напоминает сегодняшний вечер… Забавно, да?       Канеки собрал мозги в кучу и из последних сил попытался отползти от Цукиямы. Тот лишь ехидно засмеялся и вцепился ногтями в мраморно-бледную кожу парня.       Снова струйки крови побежали по ноге и собрались в одну лужу на полу. Цукияма припал ртом к месту, куда только что вонзил свои ногти, и с помешательством, словно одурманенный кровью вампир, стал вылизывать раны и целовать поражённый участок кожи.       Губы Цукиямы, прежде бескровные, наполнились густо красным цветом; по подбородку и шее потекла чужая кровь. — Замечательно, — вскрикивал он, изгибаясь всем телом, — невероятно! Меня уносит в мир безумств и блаженства! Канеки, мой дорогой, мой бесценный Канеки!       Парень поморщился и слабо завыл. Перспектива стать сексуальной игрушкой для Цукиямы, этого маниакального психа, нисколько не удовлетворяла Канеки. Он хотел вырваться из удушающей атмосферы, но в то же время чувствовал, что тело его не желает слушаться, руки и ноги давно перестали подчиняться, да что там! даже глаза не могут сфокусироваться на конкретном предмете. «Вли-ип», — пронеслось у Канеки в голове, но вскоре и эта мысль словно исчезла. Под метадоном ни одна мысль в голове не задерживается надолго.       Тем временем Цукияма, чувствуя приближение кульминационного момента своего возбуждения, затрясся, словно в эпилептическом припадке, и упал на спину Канеки. Несколько секунд он так и лежал, пока тело его продолжало извергаться. Канеки почувствовал, как что-то липкое и мокрое растекалось по его спине. С нескрываемым отвращением он тут же догадался, что это могло быть. — Боже праведный! — тяжело дышал Цукияма, закрыв глаза. — Канеки, ты — чудо! Ещё ничто меня так сильно не возбуждало. Это… немыслимо!       Прошло ещё некоторое время, прежде чем Цукияма вновь обрёл боевую готовность. До этого он, как кисель, расплылся сверху Канеки и просто лежал, втягивая в лёгкие его невыносимо приятный запах. Затем он приподнялся, убрал со лба мешавшую прядь фиолетовых волос и строго сказал: — Думаю, хватит дурачиться. Пора приступать к настоящему веселью.       С этими словами он аккуратно пристроился сзади, спустил трусы Канеки до колен и жадно ухватил обеими ладонями его ягодицы.       Когда Канеки понял, что против всего этого безумия он ровно ничего не может предпринять, что скромный и крайне неприятный удел его заключается теперь в том, чтобы вынести эту пытку, само собой разумеется, его внутренние гордость и уважение к самому себе были растоптаны и смешаны с грязью. Было неизвестно, сколько предстоит терпеть это: час, два, всю ночь, следующий день… Цукияма так непредсказуем, что невозможно предугадать, когда он пресытится новой игрушкой. И всё же в душе не умирала надежда, что всё закончится быстро и безболезненно.       Вероятно, метадон действительно приглушал боль и всякие ощущения, но притупить тот ад, который начался после резкого движения Цукиямы, был бы не в состоянии даже самый сильный наркотик.       Канеки громко и истошно завыл. От боли на его серых бездонных глазах, слабо мерцающих при тусклом свете старой лампы, выступили слёзы. — Господи, я в раю! Что за ощущения! Боже мой! Я умер и попал в рай!       Цукияма вопил от радости и всё быстрее набирал темп. Он осыпал поцелуями плечи и лопатки Канеки, оставлял на его коже неглубокие укусы.       Всё время Цукияма что-то орал во всю глотку, чему-то запредельно радовался и попросту терял здравый рассудок. Ему будто снесло крышу. Канеки терялся от боли, в глазах его темнело, в ушах стоял протяжный звон, поэтому воплей своего насильника, к счастью, он слышать не мог.       Ему казалось, что время тянулось бесконечно долго. Секунды нехотя складывались в затянувшиеся минуты, и Канеки чудилось, будто проходили часы, хотя в действительности сквозь его пальцы ускользнула всего четверть часа, не больше того. Для Цукиямы же времени не было счёта: он даже не замечал, как немного отошёл от намеченного плана, ведь к полуночи он собирался разделать Канеки по косточкам и суставам, а сейчас, если бы в комнате висели часы, было бы известно, что наступала вторая половина ночи.       Через некоторое время, правда, острая боль Канеки немного притупилась, а вскоре её даже можно было не замечать. Как раз в этот момент физическое истощение уступило место душевному: Канеки терзал себя разными неприятными мыслями, от которых пробирал холодный пот и по телу дыбом вставали волосы. Конечно, насилие — самая изощрённая пытка как для гуля, так и для любого человека, но Канеки было тяжело вдвойне: он теперь не был ни тем, ни другим. Он стал чем-то вроде бесполезного мешка с мясом и костями, который валялся вот тут, прямо на полу, изорванный и измятый.       Цукияма захлёбывался счастьем и едва мог удерживать слёзы, потому что его заветная мечта, приблизившаяся на расстояние нескольких десятков минут, вот-вот должна была исполниться. Однажды возжелав плоти одноглазого гуля, Цукияма уже не мог отделаться от этих мыслей, и, пожалуй, размышления о Канеки, порой лестные, а порой абсурдные, вошли для красавчика в привычный круг вещей, словно это было частью его ничем не омрачённой повседневности. Иногда мысли, правда, отравляли беззаботное существование Цукиямы, поскольку он никак не находил удобного случая реализовать свои планы, и тогда Цукияма жестоко мучился и капризничал, ему просто необходимо было видеть Канеки. Даже смахивает на наркотическую ломку. — Так хорошо! Прекрасно! — не унимаясь, горланил Цукияма. — И почему я раньше до этого не додумался? Ах, олух. Я мог бы давно наслаждаться твоим телом, Канеки, если бы знал. Если бы я только знал!!!       Канеки выхватывал из этих надрывистых криков только отдельные отрывки фраз и поэтому не мог уловить сути горячих монологов Цукиямы. Метадон всё ещё не отпускал парня и всё ещё грубо искажал реальность, но твёрдым усилием воли Канеки мог отличать действительное от эмоциональных галлюцинаций. Пол под ним буквально проваливался, стены то сходились над головой, то неестественно далеко разъезжались, выгибаясь в различных формах, даже лампа теперь казалась и не лампой вовсе, а свиным окороком, качающемся на тонкой нити.       В надежде избавиться от этого Канеки закрывал глаза. Сначала на пару секунд, затем на минуту, ошибочно полагая, что время будет его верным способом борьбы в этой нелёгкой схватке с введённым наркотиком. Но время ничего не решало: открывая глаза, Канеки видел всё ту же картину. Ничего не менялось, ничего не могло помочь. — Ну как, Канеки? Ты уже чувствуешь, как это прекрасно? Скажи, ты тоже это чувствуешь?!       Канеки ничего не понял, но отрицательно мотнул головой, за что Цукияма схватил его за волосы и с силой ударил лицом о бетон. — Придурок, — процедил он, в бешенстве набирая скорость, — каким надо быть идиотом, чтобы отрицать такое блаженство! — немного погодя Цукияма всё же смягчился и добавил: — я не виню тебя, мой дорогой Канеки, ты ещё не успел во всём как следует разобраться. Но я надеюсь, что к концу нашего вечера ты поймёшь, что более прекрасных минут в твоей жизни ещё не было. Ну согласись же, зачем нужны капризные женщины, когда есть такие мужчины, как я? — Цукияма, по видимости, не догадывался, что был капризнее любой бабы. — Я лучше любой женщины, Канеки. Я лучше дуры-Тоуки, лучше невежественной Ризы, лучше любых девушек, которых ты когда-то любил и хотел. Мне так жаль, что ты этого ещё не понимаешь!       Канеки обречённо мотал головой и мычал — это всё, что он мог в нынешнем положении. Слова Цукиямы неясно доносились до его слуха, и он неразборчиво принимал их за ту идиотскую философию, которую заметил в Цукияме ещё в первые дни их знакомства. Впрочем, Канеки не ошибся: все высказывания Цукиямы были потому идиотскими, что каждая буква, слетавшая с языка, была посвящена скорее себе самому, чем своим собеседникам. Он говорил и думал только о себе, хотя иногда мог расщедриться и на другого рода реплики, касающиеся личности заинтересовавших его гулей. Так было с Ризой, которую он боготворил до тех пор, пока она в открытую не осмеяла его вкусы, так было и с самим Канеки, когда Цукияма впервые встретил его в Антейку. Короче, Цукияма, как хамелеон, мог принимать любые образы и надевать различные маски.       За его плечами скрывалось немало всякой дряни: и убийства, и насилие, и каннибализм, и всё, что только могло потешить ненасытного гуля. Поэтому похищение Канеки и издевательства над ним были вполне привычным делом для Цукиямы, так же, как для обычного человека чтение газеты, например, или просмотр вечерних новостей.       Через пару минут Цукияма приблизился к экстазу и, громко вскрикнув, дрожа всем телом и подёргивая челюстью, с рыданиями упал на окровавленную спину Канеки. Видимо, Цукияма принадлежал к той немногочисленной категории мужчин, которые, достигая высшего пика удовольствия, поддаются наплыву эмоций и ни с того ни с сего начинают плакать. Это если и не испугало, то по меньше мере шокировало бы кого угодно, поэтому Канеки, притихнув, слушал, как Цукияма всхлипывает и утирает кулаками слёзы. — Я ещё никогда не был так счастлив, — оправдывался он, размазывая по красивому, правильному лицу сопли и слюни, — мне было так хорошо, Канеки! Мой милый, мой прекрасный, дорогой, мой несравненный Канеки!       Цукияма снова упал на спину парня и, прижавшись к нему всем телом, истошно зарыдал: — Ах, какое проклятье! Как жаль! Наше время кончилось, не могу поверить! Мне будет так не хватать тебя, Канеки!       Канеки сообразил, что его коротенькая жизнь подошла к концу. Почему-то в памяти всплыл образ вечно уставшей матери и незнакомый силуэт отца. Он их почти не помнил: года стирали из головы конкретные черты лица и оставляли только безымянные очертания, но парень твёрдо знал, что если и существует на свете Рай, то именно там он обретёт спокойствие в кругу семьи, которой ему так не доставало всё это время.       Цукияма продолжал рыдать и уже не спешил скрывать свои слёзы от Канеки. В сущности было снова непонятно: то ли Цукияма так отменно вжился в придуманную им роль, то ли он и в самом деле был тряпкой… Если всё же первый вариант, то, без сомнений, мир потерял одного из лучших своих актёров, а если всё-таки второй — что ж, никто, наверное, и не догадался бы, как жалко выглядит Цукияма в подобные моменты. Если каждый раз после секса он падает на подушку и, зарываясь в неё лицом, по полчаса проливает слёзы, то его пассий, коли они ещё остаются в живых, можно только пожалеть, потому что зрелище, представшее сейчас в этой комнате, было действительно неприятным. — Ну, хватит, — в последний раз хрюкнул Цукияма, облизывая опухшие губы, — я так голоден… Слышишь, как урчит у меня в животе?       Снова Цукияма обратился к самому себе, а не к своему молчаливому гостю. Он сам прислушался, как жестоко зарычал его пустой желудок, и, злобно засмеявшись, напоследок прошептал: — Ну вот, кажется, пора ужинать. Приятного аппетита, Канеки!