Похищение

Питер развязал Романа. И даже открыл ему дверь обветшавшего сарая, за порогом которого шумел листвой чёрный в сгустившейся темноте лес. Постояв некоторое время на месте, разминая затекшие члены, Роман обогнул хилое строение и остановился, вглядываясь во тьму, с этой стороны уже разбавленную яркими пятнами костров, блики которых плясали на расставленных шатрах. Где-то слышалась протяжная песня, выводимая низким женским голосом, приглушённый детский смех, маячили фигуры о чём-то толковавших промеж себя цыган… Роман вдохнул ночной воздух, развернулся и зашагал обратно. — Ты чего? — удивлённо спросил его Питер. — Для начала, я понятия не имею, куда идти, — заявил Роман, упрямо сдвинув брови. — Во-вторых, только я смогу спасти твоё племя от моей матери. Если всё то, что вы про неё наговорили - правда, то вам не поздоровится. Я, конечно, сильно сомневаюсь в том, что она будет меня слушать, но попытаться стоит. Да и к тому же… — Ты бы всё равно далеко не ушёл, — меланхолично ответил Питер, смотря прямо в глаза Роману. — Они не позволили бы мне отпустить тебя. Ты слишком много стоишь. И дорого нам обойдёшься. К тому же, лес кишит волками. Так что, можешь свободно передвигаться в пределах стоянки, но помни: тебя здесь не любят. — Взаимно, — процедил Роман и, намеренно задев плечом Питера, зашёл в сарай. Там он принялся мерить шагами земляной пол, надеясь найти хоть что-нибудь, из чего можно было бы соорудить нечто вроде лежанки для ночлега. — Ты можешь пойти ко мне, — тихо сказал Питер, всё это время подпиравший дверь. — Если будет дождь, ты по крайней мере не промокнешь. — Перебьюсь, — мрачно ответил Роман. Он сел на землю, вытянул ноги, скрестил на груди руки и гордо вздёрнул подбородок, отвернувшись от цыгана. — Ну, как хочешь, — пожал тот плечами и ушёл. Этой ночью дождь не хлынул. Погода вообще стояла на редкость приятная для этого времени года. Только комары досаждали, и Роману было скучно. Сначала он пробовал слоняться из угла в угол, считая всевозможные щели и дыры между рассохшимися досками. Потом пытался отломать щепу и, когда это ему наконец удалось, принялся бездумно водить ею по земле. Но раз за разом выходил один и тот же символ, являвшийся ему во снах на протяжении последних двух недель: змея, кусающая себя за хвост. Однако будучи вычерченной в пыли, она выглядела не такой соблазнительно-страшной как в его снах, где неизменно рождалась из багровой, почти чёрной крови. Но чем больше Роман водил щепой по земле, чем чаще пыльная змея заглатывала свой же хвост, тем явственнее проступал этот кошмар. Совсем скоро ему стало казаться, что рисует он уже своей кровью, сочащейся из вспоротых вен. Змея облизывалась, на доли мгновения показывая раздвоенный язык, и снова перетекала по кругу, едва слышно шурша чешуйчатой кожей. А Роман продолжал рисовать, не обращая внимания на то, как сводит пальцы, а сама щепа становится мокрой и стремительно чернеет от пропитывающей её крови и липнущей грязи. Волчий вой, прорезавший тьму, заставил его одновременно и вздрогнуть всем телом и бросить своё занятие. В детстве Оливия часто рассказывала, как опасны и коварны бывают эти лесные твари, способные напасть в любой момент. Проверять на себе Роману совсем не хотелось. Распахнутая настежь дверь чуть слышно поскрипывала, терзаемая ночным ветром и, казалось, сам лес — тёмный и жадный — просился к нему на порог.