Похищение

Ждать пришлось долго. Всю ночь. Спать на ковре из колких веток, опавших сосновых иголок и ещё Бог весть какой дряни было очень непросто. Роман ворочался и так, и эдак, пытаясь устроиться поудобнее, пока не свалился в сон без сновидений. Пробудился он, когда первые предрассветные лучи просыпающегося солнца мазнули ему лицо, и неправдоподобно большой чёрный волк, тяжело ступая, подошёл к нему; постоял, покачиваясь и бессильно свалился к ногам Романа, взметнув вокруг себя частички листьев и травянистого крошева. Крупная дрожь прошла по телу волка. Он содрогнулся, выгибаясь дугой раз, и два. Словно агония накатывала на него волнами. Облик его поплыл, и волчья шкура мягко стекла на землю, обнажив светлую человеческую кожу, всю в крови, будто обладатель её только что вышел из материнского чрева. Он и лежал так — подтянув колени к подбородку, свернувшись калачиком. Закрытые веки, густые ресницы, слипшиеся от кровавой слизи, мелко подрагивали, а сам Питер прерывисто дышал. Роман несмело подполз к Питеру. Протянул руку, чтобы убрать спутанные пряди волос со лба, замер на полпути и всё же коснулся горячей щеки. Провёл по ней тыльной стороной ладони, зацепил пальцами волосы и осторожно отвёл их за ухо, после чего его самого будто повело, словно наваждение какое нашло. Он водил пальцами по коже, которая, казалось, становилась ещё горячее там, где он её касался. Выписывал кровавые узоры на обнажённом теле, завороженно глядя на то, как они то свиваются в кольца, то распадаются; обводил странную татуировку в виде то ли девятки, то ли буквы «g» на левом боку Питера. И сам не понял, как склонился над ним и коснулся губами клейма — сначала едва уловимо, а потом смелее. Высунув самый кончик языка, он старался повторить им контур татуировки. Но кровь, попавшая на язык, совсем лишила его способности рассуждать здраво, коей он и раньше не сильно отличался. Одной частью себя Роман понимал, что так делать нельзя. Не потому, что Питер был тоже парнем, а потому, что сейчас он был особенно беззащитен, уязвим. И Годфри почти без зазрения совести этим пользовался. Он убеждал сам себя, что не зайдёт слишком далеко. Что остановится, как только Питер откроет глаза. Что вот ещё одна капелька, ещё вот здесь и вот здесь, а ещё там и в уголке губ с запёкшейся кровью на них, и Роман прекратит. Честное слово, прекратит. Но Питер спутал все его планы. Вместо того, чтобы оттолкнуть, дать под дых, открыть в конце концов глаза, он какого-то чёрта застонал и сам увлёк Романа в затягивающий, вынимающий всю душу поцелуй. Пахнущий лесом, смердящий кровью и псиной, он прижимался к Роману особенно трепетно и нежно, весь какой-то лёгкий, неожиданно хрупкий и почти невесомый. Роман стискивал его в объятьях, боясь раздавить, сломать и в то же время желая сдавить ещё больше, вжать в себя, чтобы слиться воедино. Руки скользили по влажной от крови коже, сминали ягодицы, с неистовством проходились по спине, пересчитывая каждый позвонок, каждую косточку на теле Питера, пока тот, так и не открывая глаз, лихорадочно боролся с застёжкой на штанах Годфри. — Питер? Питер? — в перерыве между поцелуями сбивчиво шептал Роман, лаская руки Питера и помогая им справиться с задачей; отвлекаясь от рук Питера и обхватывая пальцами его вставший член, с готовностью подставляясь под такие же ласки, жалобно всхлипывая, когда Питер проходился пальцем по стволу и оглаживал уздечку. — Питер? Ты… ты точно… уверен, что… а-ах… хочешь этого? Питер? Питер? — Лучше заткнись, Годфри, а не то передумаю, — проворчал Питер, кусая его губы. — Давай уже, вперёд. Я без сил, и ты, надеюсь, знаешь, что делать. — Да, Питер! О, Питер! — Роман и не помнил, когда в последний раз был так счастлив. Наверное, никогда. И он понятия не имел, как это делается с мужчинами. Но полагал, что, скорее всего, в первый раз с Питером надо быть нежным, очень нежным. Таким нежным, как ни с одной из девственниц. Это потом же… потом он будет и грубым, и требовательным, и жадным. И будет ждать того же от Питера. А сейчас ему следовало быть особенно терпеливым и нежным, чтобы… — Да давай уже, мать твою, сука ты, Годфри! — взвыл Питер под ним и открыл глаза. Он так обжёг взглядом, что Роман вмиг забыл и о своём намерении быть нежным и осторожным, и обо всём остальном. Ни думать, ни мыслить, только чувствовать, сжимать, стискивать, вбиваться, хрипеть, рычать и стонать. Так громко и сладко стонать, чтобы лес стыдливо молчал, оставив место только этим звукам.