Любовь во время войны

Магнитные бури — не самое любимое явление в этом доме. Половина учеников страдает мигренями, вторая половина — ползущим вниз настроением, что бывает и опасно. Эрик, когда его настигала эта беда, просто запирался в своей комнате, сползал по двери на пол и посылал на хуй всех, кто хотел о нем позаботиться. Чарльз следил, чтобы на этом самом полу комнаты Эрика был ковер. Впрочем, это было тогда. Сейчас Чарльз не следит за комфортом Эрика. Мешает шлем, мешает рутина, мешают бездна непонимания и молчаливое обещание невмешательства в личное, мешают, в конце концов, попытки Братства, возглавляемого кем бы вы думали, захватить школу. Чарльзу не до того. Со-вер-шен-но. Впрочем, во время магнитных бурь, спасибо негласному регламенту, все военные действия приостанавливаются. У кого-то болит голова, кто-то ссорится так, что пух летит (спасибо, Скотт, что не сгустки плазмы), профессор Икс запирается в своей комнате, и зови не зови — выйдет, наверное, только если перемирие будет нарушено и объявится Магнето. Чарльз знает, что этого не произойдет, потому что Магнето бесполезным бревном валяется на его кровати. До сих пор непонятно, каким образом Эрик попадает в поместье, но пока он не использует это вне периодов магнитных бурь, все хорошо. Здесь и сейчас все в принципе отлично, хотя Чарльз только и может, что, закрыв дверь, перенести неловкое непослушное тело под бок Эрика и легко прикоснуться пальцами к его виску, отдавая ему часть своего спокойствия взамен части ощущений, которым нет названия ни на одном человеческом языке. Эрик не против, он приникает кожей к коже и расслабляется, окончательно теряя ощущения себя в пространстве. Единственное, за что можно цепляться, — знакомый до последнего всплеска интонирования голос, тихо говорящий обо всем подряд. Любой сказал бы, со стороны Чарльза недальновидно болтать, но Эрик все забудет после приступа. Или сделает вид, что забудет, все равно. — Знаешь, я чувствую себя героем русской книги, у которого определили шизофрению, и он каждый месяц идет смотреть на дорожку лунного света и видит там… всякое, пока ему принудительно не снимают приступ. Не знаю, почему. Мы, друг мой, не привязаны к любому циклу, ну и ты не тянешь ни на бога, ни на его судью, но все равно что-то мне чудится в этом поразительно знакомое. Очаровательная ложь, Чарльз, он и то, и другое в одном прекрасном теле. Эрик растягивает губы в узкой улыбке и думает, что можно было бы спросить, кого же это Чарльз видит, но незачем. Говорить, на самом деле, тоже не нужно, потому что маяком, который не даст потеряться, может быть и прикосновение пальцев, а еще лучше — чего-нибудь еще. Чарльз, умница, усмехается, убирает руку, и через пару секунд, необходимые, чтобы придвинуться еще ближе, прижимается к виску уже губами. Впрочем, пара секунд — это уже больше времени, чем можно потерять. Геомагнитные бури имеют свойство заканчиваться, и эта не исключение. Чарльз согласен с этой мыслью, он вообще удивительно покладист рядом с в меру беспомощным Эриком, а прямо сейчас глухо мурлычет сквозь сомкнутые губы. Вибрация, кажется, идет прямиком в потрепанные мозг, но Эрику нравится. Он знает, что когда ему станет чуть лучше, Чарльз возьмет его руки в свои, чтобы отогреть, а потом вздохнет и по-настоящему его поцелует, а Эрик ответит. На большую близость они будут физически неспособны, потому что Чарльз оставил в прошлом ядреные смеси, буквально ставившие его на ноги, а Эрик уйдет, как только сможет снова подчинить себе магнитное поле, и это случится раньше, чем он сможет что-то захотеть не умозрительно, ну если ты, Чарльз, понимаешь, что я имею в виду. Чарльз понимает и обнимает Эрика одной рукой. Разумеется, он не предпримет попытки его удержать на час, на день, навсегда. Ему останется ожидание следующей магнитной бури. А еще надежда, что однажды Эрик решит остаться. Эрик знает, что однажды останется.