250 shades of black and white

На болота ходить не советовали. Ох, как не советовали. Только качали головами, цыкали и провожали печальным взглядом, мол, сгинут девки, решившие своих возлюбленных приворожить. Молодые совсем и глупые. Ишь чего вздумали — ходить за сон-травой, когда луна в самом соку, висит над деревней вся такая круглая, спелая, брызжет снопами света. Заливает так, что и свечей не надо, видно как днем. А матери так и вовсе своих дурех дома запирали, сами сторожа на пороге как псы цепные. Пусть с разбитыми сердцами будут, ну зато живые. Но только одну не жалели. О бедной сиротке, появившейся однажды в феврале на пороге старосты деревни, Ункара Платта, говорили много, но только шепотом. Звали за глаза ведьмой, ведь не могла девчонка в одиночку пройти весь лес и выбраться оттуда целехонькой и невредимой. Особенно после голодной зимы, когда волки подходили к домам, не боясь, жрали скотину прямиком в хлеву, огрызались и на вилы, и на свинцовый заряд. А тут маленькая девчонка. А еще девочка была не похожей на местных. Больно худенькая, тонкая как тростинка, смуглая от загара, да только не полевого, рабочего. Совсем нет. Выглядела она так, будто светится янтарным светом, и в глазах искорки полыхали светлые, песочные. Волосы в чудную прическу заплетенными носила — не косы под платками, как приличной девушке положено, а тугие завитки, что клубок змей на затылке. Да и юбок не надевала, штаны только, как будто мужчинам подражая, а руки до самых плеч замотанные в тряпицы белые, будто кто-то их исполосовал. Ей богу, ведьма. Позволили остаться только потому, что руки у нее были ладные, лечили хорошо, да скоро работали. Лучше уж своя ведьма, чем чужую с бедой накликать, решили люди. Вот так Рэй тут и обосновалась. Жила она за границей деревни, чуть поодаль, возле луга. Там сначала поля шли бесхозные, все в цветах и травах лечебных, а дальше болота непроходимые да чаща непролазная. В такую зайдешь и в два счета заблудишься. И сгинешь на свою беду. Домик достался от прошлого лесника. Не ведьмак он был, но тоже слухи нехорошие ходили. Будто не просто замерз он насмерть мертвецки пьяным в сугробе, а пошел проклятое золото искать. То самое, что змеи для своего Короля берегли. Вот и наука ему — согласились старейшины Джакку. Да и толку от того лесника было, если волки все равно никого не боялись. Ну с новой ведьмаркой, тут уж могли и отступить. И то, правда, больше не трогали деревню. Выли себе из лесу, пару раз напугали вусмерть жену старосты, решившую прокатиться на новой телеге вечерком, но людей и скот не жрали. Боялись чего-то. Ведьмы, наверное. А Рэй жила себе на отшибе, травы собирала, сушила, ими потом всякие болезни лечила, заговаривала от разных хворей и сказки детям плела по вечерам. Дети ее совсем не боялись. Им за счастье было послушать о далеких странах, где солнце светит круглый год, и снега нету, а вся земля песком усыпана. Жутко, но складно говорила она. Как ведьмам и положено. А потом раненого привезли. Рыцаря, значит. Рыцарь слабый был, лежал себе тихонько в повозке, запряженной породистыми лошадками, не чета тем тяжеловозам, на которых землю пахали в Джакку. И даже не стонал. Как мертвый был, в общем. С ним другой был, тоже, может, рыцарь, а может, и просто богатый человек. Одежда новая, дорогая, но не доспехи, а меха и бархат, серебром расшитые. Так он сразу затребовал местную знахарку. Лекарь ему не понравился совсем, тот кровь пускать решил, как на спину исполосованную глянул. Рыцаря того спину, синюю от запекшейся крови, да в мелких точках гнили, будто его пчелы жалили. А то, что у рыцаря крови и так немного, он как-то и не подумал. Так что отправили эту странную парочку прямиком к ведьме, строго наказав в глаза не смотреть, кроме надобности, когда сама скажет, ну и еще трижды перекреститься на обратном пути, чтобы Рэй за ними не пошла следом. Правда, это подходило скорее, чтобы упырей отгонять, а не ведьмарок всяких, но Ункар считал, что все они нечистые одной крови. И разницы нет, кровь она высосет или силы жизненные. Ведьмарка как знала, что к ней гости. На пороге сидела. Невысокая, красивая, такие не в колдунском тряпье, а в королевских бархатах ходить должны, плела себе сеть из кожаных полосок, ракушками перенизывая заговоренными. А рядом с нею белый котяра, с огненными полосками на шкурке, глазищи свои пялил янтарные и следил за незваными гостями недобро. Она даже имя его не спросила, хотя По и сам сказал бы, больно добрые у нее глаза были. Искренние. Просто поднялась, босая, дикая в своих странных одежках-обмотках, и пошла к Финну. — Крепко спит он, не добудишься, — с сожалением покачала она головой, глядя на спящего рыцаря. — А скоро и совсем уйдет. За друга своего По все готов был отдать. А этой ведьме даже душу, только бы достала она его с другого света, вернула обратно, залечила раны. — И никак нельзя помочь? — может, взяла бы она его меч и одного из рысаков королевских. И повозку в придачу. Она вздохнула, руки на груди скрестила, себя обнимая, и задумалась. — Есть одно снадобье. Но далеко растет оно, и идти за ним опасно. Живым ты не вернешься, и ему не поможешь смертью своей напрасной. Красивая была ведьма, но очень грустная, и глаза сверкнули нечеловеческим светом, какой бывает, когда молнии о землю бьют. — Любишь ты его. Сильно любишь, — не зря же ее люди простые боялись, могла она читать по глазам мысли любые. Ну, а свои По и скрывать не стал бы. Любил, конечно, а иначе как же. Любовь — штука странная, да и всего раз в жизни бывает настоящей. — Может, так и получится, — Рэй руку свою протянула и по волосам его погладила сочувственно, а с прикосновением ее теплым весь страх ушел. Растворился, как будто его и не было, и показалось По, что он снова в королевском дворце. За столом сидит по правый бок от Королевы Леи, а рядом Финн живой и здоровый, смеется. И лицо его не серое от печати смерти, а черное, радостное. — Отдай мне то, что дороже тебе всего на свете. То, что берегло тебя во всех битвах, отводило старуху с косой. Может, оно и меня спасет, — хотела она усмехнуться, его обнадежив, но вышла улыбка кривая, совсем нерадостная. Как будто на верную смерть собралась ведьма. Была у По вещица такая. Заговоренная колдуньями с далеких земель, тех, откуда Финн прибыл. Подарил он ему медальон, здоровенный, из кровавого золота, тяжеленный, что шея гнулась под тяжестью его. И медальон службу свою нес верно. Хранил ото всех невзгод. И от чумы, других хворей, и даже от нечистой силы. Так что ни одна ведьма в руку бы эту вещицу не взяла. Скорее пальцы сожгла себе дотла. А вот Рэй дотронулась спокойно. Смотала цепь в кулаке и в кошель на поясе уложила. — Меня не будет две ночи. Не меньше. Так что раньше не приходи. А если не вернусь я… — она задумалась, ресницы опуская, взгляд свой грустный пряча. Тут уж самый дурачок догадался бы. — Спасибо, — хотел бы По ей поклониться, но скривилась ведьма. — Потом благодарить будешь. Если живой вернусь я, и друга мы твоего сердечного поднимем на ноги. А за спиной ее наливалась луна, круглая как серебряный пятак, и яркая что солнце. Полнолунная. Кроваво-красная. Дорогу Рэй когда-то знала как свои пять пальцев. Довелось побродить ей и по болотам, и среди чащи в поисках человеческого жилья. Но с пути своего она сворачивать боялась. Шла там, где дорога была широкая, залитая лунным светом, камешками усыпанная. Знала, что стоит ей соступить в тень, и ни одно заклятье не поможет. Потому что давным-давно, еще маленькой девочкой отдала она куда больше, чем все, что было при ней, потерявшейся наследнице проклятого рода. Пришлось уступить ей свое тело и душу, заключив кровавый договор, да не просто с нечистой силой. А с самим змеиным Королем. Но маленькая была она, глупая. Давала слово, не подумав. Решила, что сможет обмануть его, скрыть следы свои, спрячется среди простых людей и вдруг забудет Король о той встрече, найдет себе жертв новых, побольше да повкуснее. Хотя теперь одной луне ведомо, что сделал бы он с нею, коли нашел. Сожрал бы, наверное, в один присест, не подавившись. Как и поступали змеи с теми, кто нарушал свое слово. Правда, амулет, отданный ей влюбленным другом рыцаря, не зря болтался сейчас на шее тяжелым камнем. Защищал он Рэй, накинув невидимую пелену удачи, что сопутствует всем влюбленным, что летают над землей, а не ходят по ней. Такое сильное заклятие отведет любой взгляд, даже Короля змей. До поляны, где и росли сонные цветы, распускавшиеся только один раз в месяц, питаемые ночным светом звезд и луны, такие белые, что могли посоперничать с облаками, было далеко. Хорошо, если к утру доберется, а там ждать придется до следующей полуночи. Потому что раскроются цветы, показавшись из черной как уголь земли, только под мягким сиянием ночи. И нести их надо аккуратно и бережно, не то рассыплются в хрустальные пылинки, у самого сердца. Она ступала легко, босыми ногами приминая сырую от тумана землю, стараясь не задевать шуршащие ветки, потому что знала, что почуют ее змеи. Вздрогнут, снулые от холода, и зашумят, разожмут крепкие кольца и поспешат к своему Королю, чтобы донести. Никто в своем уме в эту чащобу так просто не сунется, а если попробует, тут ему и конец придет. Луна наливалась светом на чистом небе, набирала силу, готовясь к завтрашнему пиршеству, и справа зазывно блестело зеркало родника. Ослепительно рябило и звало к себе. Возле воды Он бы ее не стал искать, и все же Рэй помедлила, пристально вглядываясь в траву под ногами — не наступить бы на холодное змеиное тело, свившееся в клубок. О роднике ходила дурная слава. Старые бабки говорили, что тут из земли бьет ключ мертвой воды, способной зарастить любые раны, даже смертельные, а возле него другой исток — живой, чтобы поднять из мертвых то, что не живо. Но кажется этот родник только сильным колдунам, а для остальных — пруд прудом, трясиной затянутый, с водой черной как смола, и такой же горькой. Ото сна зачарованного эта вода не спасла бы, но хотя бы спину рыцарю залечила. Да и Рэй самой не терпелось скинуть с себя одежду, зайти в родник и окунуться с головой. Смыть с себя все человеческое и стать самой собой. Последней из проклятого рода, уже не существовавшего на земле. Так что ноги сами собой понесли ее туда. Короля Рэй помнила совсем слабо. Скорее уж всплывал в ее памяти страх ночи, лес, казавшийся живым и голодным, а еще тихий шелест. Да только не листьев под ногам. Это были змеи, так много, что казалось, вся земля превратилась в живое мельтешащее покрывало из чешуи и тусклых желтых глаз. Гнали они ее прочь от подожженного замка, залитого красным цветом, подальше от криков и стонов. Она была совсем маленькой, испуганной, проблуждавшей в лесу много дней в изодранной одежде, запятнанной кровью ее убитых родных. Была бы она взрослой, то жаждала бы мести. Но Рэй хотела только одного — выбраться оттуда. Так сильно хотела, что ее услышали змеи. Подползли еще ближе, словно греясь, а потом оплели ноги по колени, не давая сделать шагу. Их Король был не человеком. Куда страшнее. Чернее лицом, ярче взглядом — как живой огонь. Острее клыками. И холодный как лед. Она могла бы умереть тогда, но осталась жить, и только потому, что он позволил. Она вынырнула из родника, чувствуя, как горит все тело, наполняясь новой силой, дикой и такой же яркой, как сама луна. Отжала мокрые волосы и выступила на берег, купаясь в мягком свете, чувствуя тепло, исходящее от земли. Осень пришла, и вместе с нею вязкий туман в низинах, терпкий запах влажной гнили, и последние остатки летнего жара разве что в земле теплились. Но тогда, когда зашуршали кусты, зашипели сотней голосов, только потом судорожно дернулась, ища медальон, который должен был быть на шее, но он соскользнул при плавании и сейчас покоился на дне родника золотым камнем. — Здравствуй, Рэй, — змеи свились в черный клубок, а затем превратились в подобие человека, укутанного в чешуйчатые одежды. Только очень высокого, большого. А больше в нем ничего не было человеческого. В огненные глаза Королю смотреть нельзя было. Зачарует, утащит за собой под землю. А там сожрет, и останутся только белые косточки. Но не смотреть Рэй не могла. Уж больно тянул ее его взгляд. Звал поднять глаза, подойти, поддаться. — Долго тебя не было, — холодный и темный был его голос, сырой как земля болотная. Колючий, что иглы зарослей. И сердитый. — Но теперь не сбежишь. Плати, ведьма, за все время, что укрывалась ты от расплаты. — Позволь мне попросить тебя, — сбежать бы ей, да некуда. За спиной лес да болота, а по краям родника собрались его верные стражи. — Попросить? — рассмеялся Король, и ему вторили тысячи низких голосов, мужских и женских, шипящих на разные лады. — Снова? — Трава мне нужна. Цветы сонные. А потом вернусь я сюда. Сама приду. И пусть будет, что будет, — не была Рэй робкой и трусливой, и в роду их лжецов никогда не было. Да и не так страшен он был теперь, змеиный Король. Только глаза, горящие нечеловеческим огнем, яростные, казалось, прожигали ее насквозь. Голодно смотрели, заставляя закрыться руками, спрятать обнаженное тело, залитое лунным светом. — Хорошо, ведьма, — наконец согласился Король. — Дам я тебе то, что просишь. Когда взамен оставишь мне столько крови, сколько дней ты от меня пряталась. Холодный он был как камень ледяной. А руки как цепи — крепко обвились вокруг обнаженного тела, сминая человеческую плоть. Но сделка есть сделка. Зубы его, острые как кинжалы, блеснули и сомкнулись на ее шее, прокусывая. И кровь потекла по спине, теплая и сладкая. Не солгал ей Король. Обернулся здоровенным змеем, втрое больше человеческого роста, скидывая с себя человеческую оболочку, понес ее обессиленную и слабую на себе в глубину леса, в самые заросли, извиваясь. И чувствовала Рэй, обхватив его за толстенную шею, как скрипят чешуйки под ее обнаженной кожей, как перекатывается все тело, холодное и твердое. Не холодно ей было и не жарко. Выпил он столько крови, что разомлела она, превратившись в покорную тень. А когда луна спряталась за тучи, и все вокруг потемнело, наливаясь холодом, то свился Король вокруг нее, заснул, сжимая в своих кольцах, греясь от человеческого тепла. Звали его когда-то по-другому. И было имя у него человеческое. Королевское, древнее, как и сам род, из которого он происходил — Скайуокеры. По небу, значит, ходящие. Только не знал никто, что королева продала душу, чтобы родились у нее дети, когда муж ее умер внезапно. Ведь дети — это залог мира на земле, рода великого продолжение. Даже если они не похожи на нормальных своих сверстников. Даже если течет по жилам холод вместо крови, а глаза отблескивают голодными искрами. Первенец оказался мальчиком. И королева может быть даже и не вспомнила о своем опрометчивом обещании — отдать его лесу, когда тот позовет его, как ребенок сам пропал. Змеи утащили. Под дневным светом он обернулся человеком. С отвращением глянул на свое тело, ломкое, неподатливое, слишком… человеческое, и зашагал вперед, потащил за собой Рэй на невидимом поводке, как будто не терпелось ему поскорее заполучить ее целиком. Утащить в свое царство, обглодать кости и наесться сладким человеческим мясом. Он вел ее какими-то одному ему известными тропками, петляя мимо древних курганов, наполовину осыпавшихся. И из земли торчали отбеленные ветрами и дождями кости, унизанные драгоценностями, черепа, преследующие их невидящими взглядами из-под тяжелых корон из золота. Все это было его землей. И принадлежало ему. В деревне сказывали, что раз в году, в день, когда змеи собираются в спячку, можно проследить за ними, добраться до дворца, уходившего под землю, в котором собраны несметные сокровища. Потому что, как известно, змеи падки на блестящее. А что может блестеть больше, чем золото? Разве что только солнце. Но ей не нужно было ничего. От этого места с его рассыпавшимися мраморными колоннами, истлевшими скелетами и старинными письменами, выцарапанными на камне, тянуло мраком и ненавистью. Рэй только сжимала в руках отданный ей влюбленным рыцарем медальон, выловленный из родника. Он укрывал ее плотной пеленой, и все равно будто тысячи глаз следили за нею. Может, змеи, а может, и пропащие души незадачливых охотников за сокровищами. — След в след иди. И не оглядывайся, — прошипел Король, мешая грубый человеческий язык и свой родной. Не стала Рэй спрашивать, отчего нельзя оглядываться. Знала сама, что следом за нею идет сама смерть, а оглянешься, так вовек застынешь живым каменным столбом, обреченным существовать так до конца времен. Тут ни один медальон, ни одна любовь не спасет. И даже сам Король. А как только солнце вспыхнуло над горизонтом в последний раз, окрашивая багрянцем землю, он снова превратился в змея. И понес ее на себе через зыбкие болота. Сонные цветы пахли тленом. Смертью и сырой землей. Оставляли на руках колкие следы, видимые только под лунным светом. Не для смертных эти цветы росли, по преданиям питались ими лесные твари да болотники. — Зачем они тебе? — спросил ее Король. Видимо, жило еще в нем что-то человеческое, любопытное. — Влюбленных спасти. Помочь им напоследок, — Рэй знала, ох как знала, что ее ждет. Кинжально-острые зубы и вечный покой. Но пока она еще была жива. И нужна. — Любовь… — прошипел змей. — Любви не бывает. Только голод и холод, вот и все, ведьма. А эта ваша любовь — просто сказки. Его здоровенное тело, блестящее, гладкое, с легкостью скользило по земле, как будто девушка, оседлавшая его, весила не больше, чем перышко. Рэй не ответила, просто сильней прижала к груди заветные белоснежные цветы. Как спорить с чудовищем, в котором нет ничего человеческого? Да и стоит ли? Все равно конец один. На порог ее жилища Король не сунулся. Застыл за ним, напоминая мрачное каменное изваяние, в ожидании, когда будет изготовлено зелье. То самое, что может разбудить и мертвеца, вывести из царства сна и вернуть веселье потухшему взору. — Скорее, ведьма, — торопил он ее, глядя, как она заливает отвар во флакон, шепчет тихую вязь заклинаний на забытом языке, который помнили еще старые боги. Как перебирает вещи, наряжаясь так, как наряжаются невесты, венчанные с мертвецами — во все белое, туманное. Как переступает за порог, неся на себе жемчужные слезы и искристые капли драгоценного убора. И голодным был Король. Но не сожрал он ее там, опрокинув в траву, не задушил в своих кольцах, не косточки ему были нужны и мясо сладкое. А невеста. Хороша она была, красивая и гибкая, как змеицы в его королевстве, теплая как само солнце. И долго билась она в его объятиях серебристой рыбкой, выгибалась обнаженным телом, плакала от боли, когда он пил ее кровь в уплату за те дни, что она отсрочила своим бегством, да только без толку, потому что договор со змеем крепче камня. А поутру, насытившись своей новой женой сполна, исчез черной тенью среди травы, оставил ее среди живых, чтобы смогла она спасти того влюбленного рыцаря, за жизнь которого не побоялась пожертвовать своею. Рыцаря спасли того. Принес друг его склянку заговоренную, да с отваром из сонных цветов, напоил, а тот открыл глаза, как ни в чем не бывало. И залопотал на своем чужеземном языке. О снах своих говорил, конечно. О странствиях по другому миру, для живых закрытому, да о ведьме, что вывела его обратно. Уехали они на рассвете, оставив все свое добро ведьме, и повозку с богатыми товарами, и драгоценности, на которые глаз положили люди в деревне. А больше всего плакала дочка старосты, потому что больно хороши были оба рыцаря, а красота девичья, как известно, мимолетна, что лунное отражение на дне колодца. Ведьму бояться меньше не стали. Шутка ли, живой вернулась из лесу, будто заговоренная, без единой царапинки. Да и воды с собой принесла зачарованной, то, за глоток которой любой все на свете отдать готов был. Не иначе как с самим змеиным Королем поладила. Да только вот через пару ночей беда случилось. В самую темную пору, а некоторые старики говорили, что видели своими глазами это чудо, выползло из лесу полчище змей, черных как земля, холодных как лед, да дом ведьмы окружили. Что там происходило, никто не знает, но земля дрожала под ногами, тряслась трясучкой, и к утру дом провалился сквозь землю, со стенами и крышей, только тонкая спица флюгера торчала посередине опустевшей проплешины двора. Утащили, наверное, ведьму за собой, шептались девушки, как невесту законную, вот любовь какая великая да ужасная, что только позавидовать можно. Дуры бестолковые, ясно же, что сожрет он ее, как только надоест. Но Ункар в эти бабские сплетни не верил. Видел он ведьму потому что в ту ночь. Живая она была, на скакуне королевском, доставшемся от приезжих рыцарей, проскакала по деревне, землю подметая плащом своим длинным. Сбежала еще до того, как дом рухнул, а за нею змеи пришли. Шептала она слова заговорные себе за плечо, просила луну и в третий раз ее спрятать от глаз Короля, пока силы она не наберется, чтобы с ним совладать. А когда Ункар ей на пути попался, пьяный был и домой из таверны возвращался неверною подходкой, чуть не затоптал его ее конь буйный. Пальцы к губам приложила ведьма, чтобы нем он был как могила, даже если к нему сами змеи в дом заползут да спрашивать примутся, куда подевалась невеста Короля. А потом свистнула, подняла коня на дыбы и растворилась в темноте. Как будто ее и не было в Джакку никогда. И только потом, добравшись до дома своего, трезвый как вода ключевая, понял Ункар Платт, что перепугало его до смерти, что поседел он за ночь эту. Глаза у нее огнем диким светились. Как у змей проклятущих, что из лесу ползли. Так что правду девки дурные говорили — женой Королю она стала, самой настоящей змеицей. А что сбежала от него? Ну, то и хорошо. Всяко лучше, что подальше от деревни эта напасть будет. Потому что пойдет он за нею, найдет, где бы та ни пряталась. Вот и говори после этого, что любви не бывает.