Часть 1
15 июня 2016 г., 08:20
Италия, жизнерадостная и лучезарная Италия, пропитанная духом солнца, виноградников и кипарисов. Родная земля многим творцам, край великого искусства, пленительной музыки, страстной любви и абсолютного счастья. Место, в котором побывать желал каждый, и где были рады всякому гостю. Италия не без оснований казалась Магнусу идеальным вариантом для очередной остановки в их путешествии. Он давно научился отличать чувственные колориты городов, воспринимая их настолько тонко, насколько, то было возможно. Романтика Франции была печальной и надрывной, как композиции Шарля Франсуа. В Бразилии романтика была страстной, быстро сгорающей, но яркой и прекрасной, как огни шумного карнавала. В Индии – спокойной и сдержанной, умиротворяющей почти по-семейному. В Италии же романтика была счастливой, чувственной и самую малость ветреной. Любовь в этих местах была подобна вину, которое раскрывает свой букет не сразу, а постепенно, вынуждая пробовать и вслушиваться, пьянеть капля за каплей и все равно пить, чтобы в итоге утопнуть в дурманящей эйфории.
Магнус считал, что Италия – подходящее для них место, но Алек, судя по всему, не разделял его мнения. Точно так же как не разделял его в Париже, Рио-де-Жанейро, Нью-Дели, Берлине и иных краях, где они бывали. Место Алека было в нью-йоркском Институте, рядом с друзьями и рядом с проблемами, о которых он не забывал, казалось, ни на минуту. Магнус понимал его, чувствовал лежащую на сердце Александра тяжесть, видел ее в его глазах, и все равно это нервировало его. Он не злился, не раздражался, лишь мучился от понимания собственного бессилия. Не было в мире такого заклинания, которое могло бы забрать печаль и вселить в сердце беспричинную радость. А если и было, то Магнус никогда бы им не воспользовался – он терпеть не мог притворства и лживой жизнерадостности, не от Алека, не от того, кто в своих словах, эмоциях и поступках был искренен до нелепого и чрезмерно прямолинеен. Маски, как говорится, хороши и уместны на чудесных венецианских карнавалах, но никак не в жизни.
Вернувшись в арендованную студию, Магнус застал Алека на том же месте, на каком видел его уходя. Александр – мрачнее штормовой тучи и кислее стухшего молока – сидел на широком подоконнике эркера и безучастно рассматривал шумную улицу, без всякого умысла наблюдая за мельтешащими по ней жителями и затесавшимися средь них туристами. Судя по выражению его лица, которое он время от времени обращал к экрану мобильного телефона, мысли его притом одолевали прескверные и совершенно безрадостные.
Захлопнутая входная дверь загрохотала, пожалуй, слишком громко.
Алек вздрогнул. Обернулся. Улыбнулся вяло и натянуто, вымученно.
Магнус нахмурился. Он терпеть не мог притворства, но слишком сильно любил Алека, чтобы понукать его этим.
― Александр, ― Магнус подходит ближе мягкой, кошачьей походкой и смотрит тоже по-кошачьему, не пряча хищного янтаря глаз и вытянутых щелочек-зрачков. Алек наблюдает за ним, смотрит увлеченно и самую малость напряженно, будто Магнус действительно может броситься на него, как большая, дикая кошка. Магнус улыбается мягко и спокойно, обезоруживающе и Алек расслабляется, но взгляда не отводит, не позволяя обмануть собственной внимательности. ― Думаю, я знаю, как мы с тобой сможем отвлечься, ― задумчиво продолжает Магнус и, остановившись посреди студии, закатывает рукава расшитой рубашки, прикрывая глаза и едва склоняя голову к плечу. Перстни на его пальцах блестят и переливаются, крупные самоцветы, искрясь, отражают голубоватые магические искры, срывающиеся с кончиков пальцев холодными, синими огоньками. Алек любил наблюдать за ним в такие моменты, любил заворожено следить за плавными, изящными пассами рук и пальцев, и чувствовать под покровом этой грации и пластичности уверенность и четкость, отработанные за годы магической практики. Магнус знал об этом.
― И что ты предлагаешь? ― Алек с сомнением посмотрел на занявший часть стены холст и появившиеся из-под опавшей циановой дымки емкости с пестрыми красками. Магнус улыбнулся шире, в приоткрытых глазах одинокой искрой метнулась затухающая магия и бесоватая хитринка. Он пальцами поманил Алека ближе, и аккуратно положив ладони на его плечи, развернул и мягко подтолкнул ближе к холсту, едва приобнимая и касаясь щекой его виска. Алек не дергался, осматривался, привычно подмечая детали в стремлении разгадать чужой план раньше, чем он будет озвучен.
― Хочешь нарисовать мой портрет? Или не портрет? Или не нарисовать? ― Алек задумчиво коснулся пальцами текстурированной поверхности холста и обвел ее, не зная чего в действительности ожидать от Магнуса. В его голосе не было уверенности или убежденности, но там был вопрос и непонимание, стремление узнать, разгадать чужой посыл. Смех Магнуса звучит мягко и сдержанно, по-доброму и без насмешки. Алек не дергается даже тогда, когда пальцы мага касаются пуговиц его рубашки, теребя их и ловко выталкивая из петель. Прикосновения Магнуса больше не пугают, не вгоняют в краску и панику, но и привычными до набитой оскомины не кажутся.
― Хочу, чтобы ты нарисовал то, что тебя мучает, или то, что тебе нравится, или... нас с тобой, ― в голосе Магнуса улыбка, добрая. Его пальцы на ткани, на бледной коже, которую задевают обманчиво случайно. Алек поводит плечами, помогая магу снять с себя рубашку, и старается не замечать того, как Магнус смотрит на него, скользя ладонями по плечам, на которых светлыми пятнами тепла лежит солнечный свет.
― Я не умею рисовать, ― Алек чуть поворачивает голову, пытаясь поймать профиль Магнуса боковым зрением, но тот ускользает, замирая позади него и перебирая пальцами по вытянутому предплечью. У него никогда не было привычки просить о невозможном.
― Творчество, Александр, так же многообразно, как и наши эмоции. Как мы сами. Для арт-терапии тебе не нужно таланта да Винчи или руки Рубенса. Нужно только то, что сокрыто в сердце, ― Магнус обхватывает запястье Алека пальцами, отводит его руку в сторону и окунает их пальцы в краску. Алек немигающим взглядом наблюдает за тем, как вязкая жидкость смыкается над кожей, подкрашивая ее в королевский синий. Насыщенный, темный, холодный. Цвет печали, святости и власти, цвет неба перед самым рассветом и морской бездны, в которой таятся сотни тайн.
― Тут только мы с тобой и этот холст, с которым ты можешь сделать все, что только захочешь. Напиши на нем о себе, Александр, о нас, о том, что гложет. Тебе не обязательно хоронить это в себе и не обязательно оглашать, ты можешь выразить это иначе. Творение понятно только творцу, остальные могут лишь догадываться о его истинном значении, ― голос Магнуса над самым ухом, теплом оседает на коже и заразительным упоением откладывается в разуме. Алек льнет спиной к его груди, чувствуя, что рубашки на маге уже нет. Алек расслабляется, позволяя Магнусу управлять своей рукой. Краска – густая – струится по ладони и запястью, пролегая на коже картой вен, и капает на пол, крася светлый паркет в цвет предрассветного неба и его – Алека – глаз. Линии на холсте плавные и аккуратные, затирающиеся почти у самого края.
― Позволь мне, ― Алек мягко высвобождает свою руку, осматривается и проводит ладонью над изумрудной краской, над фиолетовой и пурпурной, но окунает пальцы в золотую, которая блестящими частичками искрит на его коже, отражая полуденное солнце.
Линии Алека прямые и решительные, ложащиеся густым слоем и заканчивающиеся ровно и четко. Золото, фиолетовый, синий, лаванда, бирюза. Магнус следит за ним, за его уверенными, твердыми движениями и выдающей сосредоточенность складкой между нахмуренных бровей. Краска течет по коже, по рукам и груди, растекается по полу, смешиваясь в иные оттенки под их стопами. Пятна, разводы, брызги. Линии змеятся за холст, зигзагами задевают стены. Оливковый, серебро, беж, охра. В помещении пахнет нагретым на солнце стеклом и маслом.
Алек оборачивается к нему, улыбается открыто и искренне, радостно. Он манит мага ближе и мажет теплым красным по его груди и животу. Магнус скользит пальцами по его плечам, оставляя на них пурпурные разводы. Алек пишет пальцами по его коже, выбирая теплые оттенки и изредка – синий, с которого все началось. Магнус черпает краску ладонью и растирает ее по чужой спине и плечам. Серебро обтекает силуэт Алека второй кожей и впитывается в резинку спортивных штанов. Краска смешивается под их прикосновениями, закручиваясь спиралями и растекаясь пятнами Роршаха.
― Чтобы написать портрет влюбленных, нужны двое. Поможешь мне? ― вкрадчиво шепчет Алек в губы Магнуса и тихо смеется, когда тот вздрагивает слишком явно для своей хваленой сдержанности и самообладания. В глазах Алека – предрассветное небо и фосфоресцирующий янтарь глаз напротив. Магнус смотрит на него с восторгом и тенью обожания, игнорируя тянущую кожу подсыхающую краску. Пальцы Алека почти неосознанно, раз за разом выписывают Эгейп на его залитой алым груди.
― Александр, ― обращение, как предупреждение, звучит глухо и почти обжигает подведенные белым губы. На языке привкус масла. Слюна, бирюзовая от краски, проступает между губ и в уголках рта. Движения Магнуса мягкие и ленивые, таящие под собой нечто куда более сильное и хищное. Алек порывисто выдыхает в губы Магнуса, когда тот прижимает его к холсту, смазывая эмоциональное творение. Плевать. Алек нарисует еще одно, он нарисует хоть сотню, если Магнус так же будет стоять за его плечом и шептать о сокрытых талантах и великих творцах. Пальцы Магнуса в его волосах, на его коже, каждым касанием оставляют разводы и цветные пятна. Губы Магнуса на его губах, собирают с языка вязкий, маслянистый привкус.
― О, Ангел, ― Алек впивается пальцами в широкие плечи и откидывает голову назад, подставляя шею под крепкие, почти болезненные поцелуи. Он слышит сокращения его сердца, слышит звон магии в его крови, что остервенело и буйно течет по венам. Алек написал бы о них благородным фиолетовым и серебром на грани белого, он очертил бы глубоким синим и веером разбрызгал алый, добавляя оливковый и позолоту. Он мог бы использовать хоть все краски мира, но так и не нашел бы подходящего оттенка. Творения понятны их творцам. Любовь же – любящим.
Губы Магнуса на его груди, руки на бедрах. Горячие ладони жгут жаром и красят алым и охрой. Дыхание шумное и сбивчивое, загнанное, как у зверя за которым следуют ловчие. Пальцы путаются в смольных, жестких от лака волосах, подкрашивая их забившейся под ногти белью. Магнус тянет его вниз, на пол, в краску, густую и липкую, радугой переливающуюся в свете солнца. Алек ныряет в чувства с головой, не думает, не помнит. В нем нет переживаний, все его переживания остались там, на холсте, вымещенные черным, алым и изумрудным. Он отдается желанию. Отдается Магнусу, который держит крепко и осторожно, притягивая и растворяя в себе. Стоны Алека тихие, робкие, привычно сдержанные и жгущие Магнусу ухо и плечо, они звучат только для него и слышатся только им.
Серебро и золото текут по рукам, смешиваясь в платину на смуглой коже. Магнус одними губами шепчет ему о любви, и Алек читает каждое его движение даже сквозь затянувшую взор пьяную поволоку. Пальцы мага с силой впиваются в бедра, задавая темп, и Алек несдержанно скребет ногтями по широкой груди, припадая к ней, когда локти подламывает из-за избыточного напряжения. Под веками – кармин и белый, обтекающий разум, который словно погружен в вязкую негу. Магнус двигается под ним, рвано хрипит, цедит загустевший воздух сквозь стиснутые зубы и обводит ладонями чужую спину от лопаток до боков. Синие разводы отдаленно напоминают сложенные птичьи крылья. Алек по-кошачьему прогибается и, приподнявшись на руках, нависает над Магнусом, смотря ему в глаза из-под трепещущих ресниц.
Магнус шипит дикой, раздразненной кошкой и держит Алека за талию, жадно впиваясь длинными пальцами в тяжело вздымающиеся бока. Каждый его стон, как провокация. Каждое движение, как шаг к краю и за него, в бездну ослепляюще-белого и агрессивного красного. От его кожи пахнет сандалом, раскаленным стеклом и мускусом. На языке, под нёбом, привкус соли и кожи. Магнус переворачивается рывком, подминает под себя и оставляет красные отметины на бледных бедрах, теснее вплетаясь в чужое тело и без дрожи позволяя втечь под свою кожу, в сердце и душу, если таковая вообще была у демонических полукровок.
Стон, всхлипывание и шумный выдох вибрируют на губах. Алек мечется под ним, до боли впивается ногтями в спину и затылок, и прячет лицо в изгибе шеи. Магнус крепко прижимает его к себе, двигаясь плавнее, но жестче и, наконец, прогнувшись в спине, замирает со сдавленным, сиплым хрипом, чувствуя, как ладони Алека заботливо скользят от затылка до поясницы, а его губы почти неосознанно блуждают по шее, шепча в кожу что-то трепетное и успокаивающее. Они не видят ни вспышек сверхновой, ни пестрых фейерверков. Под веками черно, как в безлунную ночь, потому что у любви нет цвета, есть только чувство, глубокое и всеобъемлющее, растекающееся по венам и замирающее под сердцем.
И все-таки – Магнус, с теплотой смотря из-под прикрытых век, проводит согнутыми фалангами пальцев по щеке Алека, улыбаясь ему и целуя в липкий от краски и испарины висок, – Италия была действительно верным выбором.
* * *
Пронзительная трель входящего сообщения прорезала висящую в тренировочном зале нью-йоркского Института тишину, многократно отражаясь от каменных сводов. Изабель и Джейс, до того отдыхавшие растянувшись на матах, приподнялись с пугающей синхронностью, косясь в дальний угол зала. Два взгляда – карий и золотистый – пересеклись, едва не вышибая искру. Клэри, чувствуя нарастающее напряжение, заблаговременно откатилась в сторону до того, как две бестии сорвались с места, стремясь к несчастному мобильному устройству, и по пути цепляя друг друга за волосы и одежду, лишь бы оставить соперника позади. Неспортивно пихнув грозно ворчащего Джейса ступней в плечо, Изабель кошкой метнулась вперед, хватая телефон и ловко откатываясь в сторону, чтобы избежать хватки Джейса, который загреб пальцами лишь воздух из-за чего, судя по звуку, был явно недоволен. Изабель, ехидно посмеиваясь, отбежала в середину зала и разблокировала устройство. В карих глазах обозначился восторг и счастливое тепло. Джейс, поднявшись, наконец, с мата, подошел к Изабель, смотря на фотографию из-за плеча девушки и кривя лицом. ― Что там такое? ― Клэри приподнялась со своего места, заинтересованно вытягивая шею. ― Откровенное безобразие. Они изгадили всю квартиру, ― кисло проинформировал Джейс, чей педантизм явно был уязвлен. ― Любо-овь, ― пихнув Джейса локтем под ребра, моментально отозвалась Изабель, мечтательно вздыхая и разворачивая экран мобильного к Клэри, чтобы подруга могла рассмотреть фото. На фотографии, несколько отличающейся от тех, что были до нее, были видны две перепачканных в краске и переплетенных пальцами руки, принадлежащие двум вполне очевидным личностям, которые судя по отметке, сейчас отдыхали в Италии. Стена и часть пола на заднем плане были так же перепачканы яркими подтеками и брызгами. Клэри улыбнулась, смотря сначала на Изабель, а после на страдальчески закатывающего глаза Джейса. ― Да, действительно любовь и очень... Красочная.
