Глава 7: Церемония
11 ноября 2018 г., 23:05
Кову проснулся с первыми лучами солнца. Утренний свет накрыл льва, лежащего рядом со входом в пещеру, игриво прыгая по тёмной шерсти. Принц разнежился в лучах рассвета, подставив ему блаженную мордочку. Мысли не отяжеляли его голову, только тихое прозрачное утро билось в нём, разливая по телу вялость и ленность. Тихо и размеренно поднимался нагретый солнцем бок, шерсть бывшего аутсайдера лоснилась и сверкала под лучами солнца. И никто уже не думал о его родителях, которым никогда не быть где-то рядом с солнцем, никто не видел в нём врага. А их общие с Киарой детёныши, объединившие два прайда окончательно, и вовсе воспринимались как чудо.
День за днем Тамани, Матео и Сахара росли и проявляли свои индивидуальные черты. Все три львёнка давно открыли глаза, глубокий синий цвет медленно уступал место унаследованному, и его уже можно было определить. Зелёные глаза отца достались только малышке Тамани, как и лохматые щёки; Матео, и без того похожий на мать, унаследовал её карие глаза, а Сахара имела ярко-красную кровяную радужку, как у Симбы или Зиры. Каждое утро прайд испытывал на себе активность растущих наследников: кто-то обнаруживал на хвосте малыша, у которого резались зубки, а кто-то еле успевал словить уползающего из пещеры львёнка.
Кову окончательно проснулся от толчка. Открыв глаза, он обнаружил над собой улыбающееся лицо Киары. Принцесса как всегда была готова к новому дню и приключениям и, казалось бы, совсем не замечала вцепившегося ей в лапу львёнка.
— Доброе утро, милый.
Львёнок переполз на лапу Кову и чихнул. Это была неутомимая Сахара, будущая гроза всего прайда. «Никогда не думал, что меня будут умилять чихающие дети», — подумал Кову.
— Просыпайся и выходи с детьми, — гибкое тело принцессы заслонило солнце. Она стояла на входе в пещеру, освещаемая сзади, и Кову залюбовался ей.
— Папа ждет нас снаружи. Ну, что ты застыл?
Кову встряхнулся. Утреннее очарование окончательно спало, когда он вспомнил о церемонии. На его морде отразилось смятение.
Площадка перед скалой и ее обитатели встретили Кову доброжелательно. Лукавые улыбки окружили кронпринца; тут же они сменялись на выражения крайнего умиления — отец нес своих детенышей.
Здесь были действительно все. Чуть поодаль кучкой толпились рядовые охотницы, ближе к входу расположилась королевская семья. Глаза Кову засияли, встретившись с глазами челкастой забияки. Витани и Чеза тоже были здесь, прибыв из Земель Аутленда. На миг перед Кову проскользнуло еще одно лицо. Он сморгнул — его уже не было. Только отголоски хриплого и неприятного, но все же родного голоса витали где-то вдали.
Зеленоглазый перевел взгляд на небо. «Может быть, она там?» — с надеждой сказал внутренний голос. Но небо было чисто и прозрачно, без единого намека на облако или дождь. Раздражающая, убивающая надежду чистота.
«Плохие львы не попадают на небо».
Из груди принца вырвался тяжелый, вовсе не праздничный вздох.
Гибкие фигуры львов почтительно расступились. На скалу, тяжело дыша, поднимался мандрил. Весь прайд замолк, ожидая, когда его седая голова покажется над скалой. С каждым годом его путь становился все дольше.
Наконец он поднялся и движением посоха разогнал присутствующих. Большие и старые глаза Рафики рассматривали малышей, будто он видел их в первый раз.
— Дорога к вам была тяжелой, — с улыбкой прохрипел он. — Должно быть, моя последняя дорога.
Никто не ответил ему. Только малыши обеспокоено пищали. Пока им было дозволено не понимать.
— Все в порядке, Кову? — спросил мандрил. — Я вижу тени в твоих глазах.
Кову холодно кивнул ему в ответ — он все еще помнил обиду. Матео он держал в своих лапах. На секунду, завидев приближающегося Рафики, он прижал его к себе. Этот жест могли заметить и понять только двое. Слишком много чувств было скрыто в нем.
— Не бойся, чернявый, — засмеялась обезьяна. Его смех напоминал Кову скрип веток старого баобаба в дождливую ночь. — Я не собираюсь кидать твоего сынка со скалы.
Шаман поднес к нему посох. Львенок пах молоком и теплым боком матери, как и все львята в его возрасте, но только Рафики был способен почувствовать в нем что-то особенное. Знание запаха королевской династии помогло ему когда-то найти Симбу и направить его на истинный путь.
Матео смотрел на мандрила серьезными карими глазами. Король, стоящий позади принца, тихо вздохнул.
— Он так похож на Копу…
Нала и Киара опустили голову. Историю о своем старшем погибшем брате Киара узнала совсем недавно. С тех пор какая-то тоска, неловкость и чувство вины поселились в ее сердце. Каждый раз, когда отец упоминал имя Копы, Киаре становилось стыдно, и она сама не знала, почему.
Неловкую паузу на скале прервал хруст тыквы. Рафики провел на головке львенка красную полосу, а после осыпал его песком. Кову тихо усмехнулся.
Следующими были маленькие принцессы. Рафики пометил и их. Показать их народу должны были Кову и Симба, в то время как Рафики держит Матео, главного кандидата на престол.
— Разве уже пора? — недоверчиво спросил Кову. Седой шаман засмеялся и указал вниз. От увиденного у Кову закружилась голова. Такую толпу животных он видел в последний раз тогда, когда его прогоняли со скалы.
— Да, Кову, — улыбнулся Симба, словно улавливая мысли наследника. — Они умеют не только прогонять.
Живая масса под скалой галдела на разные голоса. Это было уже не скопление животных, а единое существо, целый единый организм. Они дышали вместе и говорили только об одном. Их объединяла одна цель, одна мысль, и это пестрое, такое разное единство кружило голову.
— Страшно, да? — шепнула Киара. — Я тоже сначала испугалась.
— Нет, — сквозь звон в ушах ответил Кову. — Это восхитительно.
Он не помнил, как Тамани оказалась в его зубах. Все было как в тумане, одни крики накладывались на другие. Сквозь пелену он видел, как морщинистые руки мандрила подняли сына вверх, он также слышал, как многочисленное зверье зашумело и поклонилось ему. Кову ничего не волновало, в этом бесконечном потоке шума он был всего лишь безвольной песчинкой, но очень счастливой песчинкой. Он боялся только выронить дочь, но тогда эта толпа подхватит ее и принесет обратно, принц был в этом почти уверен.
— Кову, что с тобой?
Он вздрогнул. Рядом стояла Киара, на чьей мордочке читалось беспокойство. Львята уже лежали в лапах Симбы, а галдеж под скалой сменился на топот копыт — животные шли домой. Распался единый организм, и принцу почему-то стало очень грустно.
— Мне показалось, что ты сейчас упадешь, — Киара прижалась к нему. Ее трепетное и живое тепло закрыло все тревоги Кову. Жаль, что не насовсем.
— Мне тоже так показалось. Но я же не упал.
— Да, братец, ты стал слишком сентиментальным среди этих пушистых комков!
Все тот же родной грубый голос. Кову рассмеялся, сквозь слезы счастья замечая недовольную моську сестры.
— Чего лыбишься, маленький термит?
Послышался писк. Три малыша как по команде поковыляли к тетушке, и вот они уже облепили ее, а суровая голубоглазая охотница смеялась и плакала, пытаясь оторвать от лапы Сахару. Заметив ехидную насмешку брата, Витани, шипя, показала ему язык.
***
Вечером они лежали вдвоем на вершине скалы, наслаждаясь закатом. Они проводили такие моменты без слов. С момента появления малышей и королевских хлопот у них стало слишком мало времени для самих себя. Теперь Кову понимал, почему Киара не хотела становиться королевой. К такому его мама не готовила. Мама… Сколько боли таит это слово для одного льва! Днем лев считал, что забыл ее, но каждый вечер и каждую ночь она возвращал вновь. Иногда с грустью, часто с упреками и очень редко с любовью. Кову привык считать ее своим личным наказанием, воспринимая эти сны как альтернативную реальность. В некоторых снах она выживала. Тогда фантазия Кову могла как следует поработать: в иных случаях она оставалась в прайде, в других — уходила восвояси. Принц старался не думать, что бы он сделал, будь эта картинка реальностью. Он радовался, что никто его не спрашивал. «А ведь права была чертова обезьяна», — равнодушно усмехнулся лев. — «Его тени не так уж и абстрактны». — Как тебе церемония? — внезапно нарушила тишину Киара. Кову вздрогнул изнутри и перевернулся на спину. Над его головой начинали светить первые звезды. Лев закрыл глаза, чтобы не видеть их безжалостного света. — Не мое все это. Я рад, что меня в детстве не мазали какой-то тыквой и не пытались засыпать, как покойника. Я бы этого не вынес. В глухой ночи раздался колокольчик смеха Киары. — У вас, должно быть, были свои предрассудки. Кову перевел задумчивый взгляд на нее. — Были. Например, каждое утро перетягивать палку. Тот, кто выигрывал, эту самую палку и получал, а проигравший тоже палку получал, только уже по другому месту. Киара снова смеялась. Смеялась ярко и заливисто, будто боялась больше не смеяться. Кову нахмурился. Естественно, в ее детстве такого не было. Разве она смеялась бы, если б хоть на миг очутилась там, в глуши термитника, где твоим единственным понимающим собеседником является облезший куст и пересохший ручей? — Прекрати. Это не смешно. Она затихла. На этот раз не было никакой напряженности или неловкости. Просто между ними наступило спокойствие, тихое, как гладь реки после шумного прошедшего дождя. Над их головами теперь светила луна, и Кову не боялся открыть глаза. Так близко к небу он еще никогда не лежал. Близость ночного светила в небе и дневного под боком не оставила ни единой тени. Теперь, когда стало тихо, они могли без натянутых улыбок отдаться друг другу. — Расскажи еще о своем детстве, — попросила Киара. Кову знал, что теперь она не будет смеяться. Лев завел долгую повесть о маленьком львенке и его матери, об их окружении и судьбе, которая не для всех сложилась хорошо. И в эту теплую, лунную и почти беззвездную ночь Кову с этим львенком простился.
