Секреты

      Язвочки во рту снова саднили — так, что хотелось положить на язык кубик льда и медленно его обсасывать, наслаждаясь прохладой, блокирующей боль. Лед морозил незаживающие ранки и делал слабее запах крови, сводивший Кориолана Сноу с ума — роза могла скрыть эту вонь от кого угодно, но не от него самого.       Это было единственное средство, которое помогало. Даже в Капитолии с его медициной, способной творить чудеса: убирать шрамы, делать протезы, по функционалу почти неотличимые от настоящих конечностей, практически воскрешать из мертвых, не было возможности справиться с проблемой президента Сноу. Кроме того, он просто не мог позволить себе обратиться с этим к какому-то еще врачу, кроме личного доктора, знающего большинство его секретов. Такова была плата за множественные победы над соперниками. Абсолютно без последствий обошлись только первые отравления — тогда он был молод, крепок, его тело могло с помощью противоядия полностью переработать принятый яд. Некоторые виды токсинов, впрочем, и тогда воспринимались легче, чем другие — он знал, например, что яд, вызывающий разрыв аорты, переносит легче, чем отраву, смерть от которой похожа на инфаркт…       Позднее случалось и такое, что он сам после устранения противника был еле жив: яд, смешанный с противоядием, превращался в желудке в гремучую смесь, и после званого ужина его мучительно рвало в уборной. Темная кровь, смешанная с остатками деликатесов и мутной желчью, лилась потоком, и после приступа он по стеночке шел в спальню, не веря, что все еще жив…       А потом, когда к нему прибегали, сообщая о трагической смерти человека, с которым он недавно пил, желая здоровья и долгих лет, Кориолан должен был собраться, делая вид, что все в порядке.       Президент Сноу знал — еще одной «дуэли на ядах» ему не перенести, поэтому в последние годы стал устранять людей, ставших для него опасными, иными способами.       Теперь он наказывал явно, а не тайно.       Каждого человека было за что покарать. У каждого — что в Капитолии, что в дистриктах — находилась в прошлом грязь, которую можно было выставить на всеобщее обозрение.       И он выставлял — когда это было удобнее всего…       После выходки дерзкой девчонки из Двенадцатого дистрикта прибегать к секретному оружию пришлось так часто, как никогда раньше. Дистрикты осмелели, и даже те, кто до этого года казались верными слугами Капитолия, стали держаться нагло, набрались храбрости, чтобы качать права. К примеру, вонючие, пропахшие рыбой обитатели Четвертого потребовали снизить размер дани, а нищеброды из Восьмого настолько потеряли стыд, что обратились к Панему с просьбой увеличить для их рабочих оплату труда.       Успокоить бунтовщиков он мог, лишь отправляя в мятежные дистрикты дополнительные отряды миротворцев и угрожая мэрам дистриктов ткнуть в лицо их секреты, а потом — опозоренных — увезти в Капитолий и опробовать на них новейшие приспособления для пыток. К примеру, охмор, позволяющий перевернуть с ног на голову все представления о мире и сделать любимое — ненавистным. Однако он чувствовал — этого недостаточно.       В юности, когда он учился править огромной страной, Кориолан читал много исторических книг, которые имелись только в библиотеке Капитолия и доступны были лишь для него и нескольких доверенных советников. Жителям дистриктов не стоило знать ничего о прошлом, да и рядовым капитолийцам для кругозора достаточно было и телешоу, чтение могло вызвать у них ненужные мысли.       Из этих книг он узнал, что существовало когда-то государство под названием Древний Рим, и именно его брали за основу те, кто после катастрофы воссоздавал Панем. У большинства имен в Капитолии были древнеримские корни — как и у его собственного.       Он с интересом ознакомился с жизнью своего тезки из прошлого и почти с разочарованием обнаружил, что у них нет ничего общего. Главным отличием было то, что предшественника считали отличным воином, но никудышным политиком, сам же Кориолан чувствовал себя готовым на все ради власти. Еще в молодости он был уверен — ради того, чтобы Панем не пал так же, как Древний Рим, лишившись своего могущества, он скажет и сделает что угодно…       И он видел — поступок девчонки уже нарушил равновесие между Капитолием и дистриктами, на несколько шагов приблизив Панем к судьбе Древнего Рима.       С каким бы удовольствием Кориолан уничтожил нахалку, которую в дистриктах прозвали Пересмешницей, свернул бы ей шейку как одноименной птичке! Но он знал — ее смерть, даже если ее подать как несчастный случай, только сильнее разожжет пламя революции.       Можно было поступить иначе…       Когда он только вступил в должность, ему показали старые конверты, в которых, как он думал, лежат указания, как стоит проводить Квартальные битвы, расписанные на годы вперед, но которые оказались пусты. Выяснилось, что на самом деле те, кто придумывал когда-то Голодные игры как наказание дистриктов за мятеж, вовсе не предусматривали, что они продлятся так долго.       По большому секрету ему сказали, что в конверте, открытом на двадцатипятилетний юбилей Игр, лежало письмо, в котором говорилось, что Игры стоит прекратить, что дистрикты уже достаточно наказаны. Но устроители к тому времени уже так подсели на ежегодные кровавые зрелища, что не смогли представить себе жизни без них. Президент Сноу их отлично понимал.       Поэтому в тот год они спешно придумали задание, которое сочли милосердным: не брать на арену тех, кого выберет жребий, а дать возможность дистриктам самим определить, кто отправится биться. Кориолан и сам считал, что это было разумное решение — в конце концов, это позволяло, во-первых, избавиться от неугодных, тех, о ком никто не будет плакать, а во-вторых, послать сражаться сильных, у которых действительно есть шанс победить.       Задание на следующую Квартальную бойню он придумал сам. В тот год ему как раз захотелось увидеть на экране больше крови, больше смертей, больше насилия, поэтому удвоить количество трибутов было логичным решением.       К тому же оно всем понравилось. Конечно, основная масса капитолийцев искренне верила, что тему Битвы оставили для них основатели Игр, о том, что ее автор — Кориолан, почти никто не знал, но восторги по поводу того, какие эти основатели молодцы, были неподдельными.       Так почему бы не поступить так снова?       Придумать задание, наиболее удобное для себя в настоящий момент.       Вернуть на арену бывших победителей.       Загнать девчонку в угол.       Учитывая, что в Двенадцатом дистрикте выбор победителей, прямо скажем, невелик, она станет участницей в любом случае.       Кориолану было безразлично, кто именно из мужчин попадет на Игры — одноногий мальчишка или старый алкаш, оба в свое время были порядочными занозами, так что его устроят оба варианта. Но Китнисс в этот раз не спасет никто — даже если кто-то вызовется добровольцем.       Во время тура победителей — когда она еще могла испортить ситуацию еще сильнее — он отвлек ее от любых революционных мыслей, заставив всеми силами убеждать его в своей горячей любви к Питу Мелларку, хотя уже тогда знал, какой будет в этом году юбилейная битва.       И малышка, надо отдать ей должное, и правда старалась. Он почти ей поверил и готов был даже отбросить это «почти». Какие-то чувства к сыну пекаря она определенно испытывала.       «Что ж, тем веселее в этом году будут Игры. Тем интереснее будет смотреть, как они оба умрут».       Распорядители уже приготовили для них немало сюрпризов. Каждый день, когда президент Сноу заглядывал в комнату управления, он видел все новые и новые смертельные ловушки и гадал, какая из них станет последней для Мелларка и Эвердин?       Их разорвут на части обезьяны-переродки — до неузнаваемости, пока от них не останутся просто куски кровавого мяса? Смоет гигантская волна, в которой они и захлебнутся? Поджарит молнией, от которой на коже сохранятся ветвящиеся ожоги, глубокие, доходящие до кости — кое-где сине-багровые, кое-где почти черные?       Или случится что-то еще?       Он не знал. Но как же приятно было предвкушать каждый из этих вариантов, проигрывая в голове бесконечные разновидности смертей докучливой парочки.       Как президент, Кориолан Сноу, мог в любой момент получить любую из записей с камер, установленных на Играх, и чаще всего пользовался этой возможностью.       Разумеется, он предпочитал по много раз пересматривать фрагменты, в которых кто-то из трибутов умирал, а уж вспарывали ли ему живот, выпустив кишки как рыбью требуху, сворачивали шею, переламывая хрусткие, как воздушное печенье, позвонки, или протыкали грудь копьем, а потом вынимали его, окропленное кровью сердца, — не важно.       Это был еще один его секрет: смаковать смерти было ни с чем не сравнимым удовольствием.       И он с нетерпением ждал начала Бойни — как дети из бедных дистриктов ожидают выдачи пайков.       В этом году «паек» обещал быть особенным.