Эпилог

Хоук засыпает первым, едва успев скатиться с него на простыни. Когда его дыхание выравнивается, и на лице успокоенно застывает расслабленная полуулыбка, Фенрис приподнимается на локтях и смотрит. На опущенные тёмные веки, на густые чёрные ресницы (касается подушечками пальцев своих невольно – тонкие, бесцветные, длинные). На нос, придающий Хоуку сходство с хищной птицей, на узкие сухие губы, которыми он его целует. Позволяет себе короткую сладкую дрожь, вспоминая, где были эти губы несколько минут назад. Опускает глаза вниз, к широкой груди, твёрдой, как камень, и такой горячей, будто внутри Хоука бушует настоящее пламя. Невесомо проводит пальцами – самыми кончиками – по литому рельефу мышц, расчесывая тёмные волоски. Хоук морщится во сне, и Фенрис торопливо одергивает руки, легко перенося вес тела назад, не тревожа матраса. Опять он не сумел просто смотреть. Как быстро люди становятся жадными. Как быстро привыкают к хорошему. Когда-то ему хватало одних взглядов исподтишка, сторонних, хладнокровно оценивающих. Короткие прикосновения сильных рук вызывали не трепет, а тревогу, беспокойство. И смутное, едва различимое желание их продлить, упругое ощущение в животе, которое он так долго принимал за страх и недоверие. Столько времени потрачено впустую. Первая ночь не осталась в памяти ничем, кроме смазанных прикосновений к коже – спине, животу, губам, и ниже, где раньше властно трогал Данариус. Все чувства вытеснили вспышки забытого, обжегшего желанными и несвоевременными искрами чужого детского смеха и мягких рук на голове – куда мягче тех, что зарывались в его волосы сейчас. И когда мир вокруг исчез на неисчислимо короткие мгновения, в свою жизнь он пустил прошлое; наверное, потому, что настоящее готовилось перерасти в будущее и было слишком реальным и горячим, не давало ему дышать – и пугало. Хоук вытеснил возродившийся страх нежной улыбкой, на которую Фенрис не нашёл сил ответить, мягким прикосновением грубых пальцев к щеке, и уснул. Забрав с собой все мимолётное чувство защищённости и неодиночества. Три года затем Хоук ходил по Киркволлу, словно тот принадлежал ему, умело лавируя между гневом Мередит и отчаянной надеждой Орсино. Три года улыбался ему, словно Фенрис не сбежал, как последний трус, в ответ на столь щедро предложенную ему нежность. А потом помог ему убить Данариуса, сбросить последние оковы, привязывавшие к Фенрису неподъемную гирю единственного прошлого, что у него было. И снова предложил ему себя в ответ на его жалкие оправдания, в которые Фенрис и надежды особой не вкладывал. А вместе с собой дал ему и то призрачное чувство собственной материальности, осознание собственного существования, которых Фенрис никогда не знал прежде. Их вторая ночь была тёплой, мягкой и окутанной полумраком спальни. Фенрис запомнил. Как запомнил и те, что последовали за ней. А Хоук всегда шутил. Шутил, когда надо было бы быть серьёзным, и шутил над вещами, о которых принято не говорить. Фенрис думал, что Хоук просто не может остановить отчаянного смеха, так же, как не может сдержать стремительного круговорота рока, в который его забросило волей судьбы. Но потом он встречался взглядом со смеющимися глазами, по-птичьи янтарными, и забывал сомнения и страх, растворяясь в чужой уверенности. У Хоука её было достаточно, чтобы укрыть их всех. Кроме Андерса. И тот взорвал церковь. В ту ночь события не вертелись круговоротом, таща их на дно. Они ревели сплошным потоком, каким несётся бурная река навстречу пропасти, чтобы сорваться. По ощущениям, пропасть впереди была не меньше, чем краем света. Тогда у Хоука в жёлтых глазах Фенрис увидел отчаяние. Тот стоял, стиснув посох в опущенной руке так, что побелели костяшки, и переводил полубезумный взгляд с Орсино на Мередит, и те смотрели – друг на друга с ненавистью, на Хоука – с требованием и вызовом. Ночное небо у них за спинами искрило взрывами и криками, пылало вырвавшимся из-под контроля пламенем, и оно нашло отражение у Хоука в глазах. – Мы защитим магов, – сказал Хоук, и его слова упали на камень площади, равно как и в души каждого на ней стоящего. Фенрис не нашёл в себе сил возразить, как раньше не находил на улыбку. Маги? Что ж, да будет так. При лучшем исходе они сегодня умрут вместе с теми, кому собрались помогать, подумал было он, но потом вдруг осекся. Лицо Хоука, белое и окровавленное, мелькнуло у него перед глазами, и Фенрис проглотил горькую вязкую слюну. Бой был безнадёжен. Но Судьба любила Хоука – жестоко и по-своему, но любила. Фенрис держал его лицо, кое-как вытертое от потеков чужой крови, в своих руках, стараясь не оцарапать когтистыми перчатками, и молился всем богам, чтобы они не забирали у него то счастье, которого он не ждал и которому так долго не верил. Хоук мягко улыбался, накрыв его руку своей, и обещал не умирать. Будто достаточно было простого обещания. Но они выжили, будто и правда достаточно оказалось. Покинули Киркволл, будто и не было тех сумасшедших лет, которые они прожили – вместе и по-отдельности – в этом городе, став невольными свидетелями его худших моментов. И участниками моментов поворотных. Некоторое время они путешествовали вместе, как раньше. Но пустота в том месте, где раньше золотилась на солнце лохматая Андерсова макушка, оставалась болезненной и невосполнимой и едва ощутимо пахла кровью. Никто из них не мог выдержать этой пустоты долго, и вскоре их пути разошлись. Последним ушел Варрик, крепко пожав руки им обоим. Тогда Фенрису было страшней, чем в ночь восстания. Неизвестность, лежавшая впереди, казалась чёрной голодной бездной, и они вдвоём неотвратимо двигались ей навстречу. Хоук прятал глаза, а у Фенриса холодело в груди от необъяснимого ужаса. За их спинами разгоралась революция, неудержимое алчное детище одного одержимого мага. Однажды ночью Фенрис не выдержал. Они остановились в лесу, разведя небольшой костёр на полянке среди вековых узловатых деревьев. Хоук ухитрился поймать нага, и маленькая освежеванная тушка румянилась и аппетитно шипела над бойким рыжим огоньком. Хоук сидел спиной к костру и стругал колышек. Наверняка просто чтобы руки занять – Фенрис боялся, что у мага так же пусто на душе, как у него самого. Словно все хорошее, что было в их жизни, сгорело и осыпалось прахом вместе с Киркволлской церковью. Фенрис прогрыз бы дыру в самом времени, разорвал его своими проклятыми руками, чтобы вернуть все как было, чтобы Хоуку стало легче, но... Сам Хоук однажды научил его видеть не только черноту за плечами, но и то, что лежит впереди. И дорожить тем, что есть сейчас – в руках или в сердце. И Фенрис подошёл к Хоуку и опустился на колени, заглядывая ему в глаза. Хоук перестал стругать, удивлённо на него уставившись – удивление было лучше, чем тоска и отчаяние, и Фенрис усилием воли сдержал трусливый порыв отшатнуться и сделать вид, что он не двигался с места. – Хоук, – сказал Фенрис и в очередной раз проклял свой голос. Сорванный во время ритуала, он звучал хрипло и монотонно, ровно выстраивая слова в ряд независимо от того, какие чувства он вкладывал в них. Безвольному рабу – безвольный язык, горько подумал Фенрис, и тихо кашлянул. – Хоук, мне не даются слова утешения, и я не знаю, нужны ли они тебе вовсе. Я не знаю, нужно ли тебе хоть что-то теперь, но если нужно, я достану это для тебя с края света, клянусь. Тебе достаточно лишь сказать, – Фенрис замолк, в последний момент проглотив напрашивавшееся на язык «приказать» в конце, и опустил глаза. Ну почему он никогда не умел выразить словами то, что на сердце? Хоук молчал. Будь оно проклято, он ничем не мог помочь человеку, которому сам был обязан всем. Как же он презирал себя за это. Единственное, что он умел делать – это служить, ублажать и убивать. Только это он способен дать Хоуку, и даст сполна, покуда тот его не прогонит. Фенрис кашлянул снова и попытался подняться и сбежать, не поднимая глаз, но его руки коснулись тёплые жёсткие пальцы. – Ты со мной, Фенрис, – мягко сказал тогда Хоук и улыбнулся. – Это то, что мне нужно. Воспоминания меркнут, и Фенрис закрывает глаза и медленно опускает голову на подушку, стараясь не издать ни звука. Возле него мерно поднимается и опускается широкая грудь Хоука, тот глубоко дышит, и пышет жаром. Осторожно, будто пытаясь погладить галлу, Фенрис опускает ладонь на твёрдый рельефный живот, быстро пододвигается к Хоуку под бок и воровато утыкается носом ему в плечо. И в следующую секунду тяжёлые руки обнимают его с обеих сторон и крепко прижимают к большому горячему телу. Хоук шумно выдыхает ему в макушку и сонно целует в ухо, через мгновение снова проваливаясь в Тень. Фенрис лежит в тесном плену каменно тяжёлых рук и смотрит в темноту. Из такой хватки вырваться можно, только если использовать силу лириума в его теле – самому ему не хватило бы сил. Но Хоук обнимает его, прижимается сзади, тёплый, как дракон, и Фенрису ни за что не хочется отодвигаться. И он засыпает.