Разбитые души

Фельдфебель третьей роты 161 Александропольского стрелкового полка, Семён Персунов, поправляя съезжающую на глаза мохнатую папаху, с яростью вгоняет железную лопату в тяжёлую землю Маньчжурии, вырубая себе выемку в кочке, дабы иметь лучшее укрытие от пуль.Его тёмное лицо с острым носом и глубоко посаженными коричневыми глазами, обросшее густой и колючей щетиной, излучает серьезность и некую мрачную торжественность. —Господин унтер, а господин унтер! —криво ухмыляясь, обращается к нему долговязый белобрысый солдат с широко распахнутыми голубыми глазами, окапывающийся по соседству —Ну что тебе, болезный? —глухо промолвил Семён, не отрываясь от работы К вящему его удивлению, белобрысый не смутился и дрожащим от волнения голосом выпалил: —Не могилу ли себе копаем, а? —солдат тревожно огляделся по сторонам: не идёт ли кто из офицеров? Персунов с усилием разгибает натруженную спину и упирает тяжёлый, словно пудовая гиря, взгляд в лицо голубоглазого солдата, долго смотря на него в упор, точно силясь понять нечто важное.Наступает неловкая пауза, даже воздух тяжелеет от витающего напряжения.Наконец, Семён сердито отвечает: —Это ты зря так… И так на душе тошно, да ты ещё каркаешь, будто ворона на суку… —Да понимаю я… Только вот сердце нудит, неладно что-то —зардевшись, отвечает солдат, вновь принимаясь окапываться. Семён, отвернувшись от него, руками сгребает комья сырой, жирной земли и аккуратно укладывает их на навершие кочки, формируя небольшой бруствер.Закончив с этим делом, он отряхнул руки от налипших кусков влажной земли и вытер лопатку о сухую, бледно-жёлтую траву, что покрывала всё вокруг. Затем, выпрямившись во весь свой рост, он принялся напряженно осматривать окрестности.Впереди, к востоку несёт свои воды маленькая, но очень бурная речка, вдалеке от неё—позиции неприятеля.Лёгкий ветерок едва колышет японский флаг, почти не видимый с русских позиций. Справа—холм, на нём укрепилась соседняя рота.Слева—большая китайская деревня, тоже занятая русскими войсками.Ветер доносит далёкую канонаду выстрелов, далёкий бой всё разгорается и неумолимо, будто зловещий рок, продвигается всё ближе и ближе. «Стало быть, и мы тоже скоро начнём…»—грустно думает Семён.Тяжелое ощущение неизвестности гложет его душу, полный смутного беспокойства, он тяжело вздыхает.«Интересно, как там моя ненаглядная Оленька? Справляется ли одна? Эх, родная, чуть-чуть осталось, вот японцам хребты поломаем, я тут же вернусь»—мечтает Семён, крепко, до побеления костяшек, сжимая в руке висящий на груди подле креста образок Божьей Матери.Его подарила Оля, ещё четыре года назад, когда Семён семнадцати летним парнём уходил служить в армию.С тех пор много воды утекло, но образок всегда находился на нём, куда бы Семён не направлялся.Он верит: пока эта реликвия у него, смерть будет обходить его стороной. Внезапно налетевший порыв резкого, злого ветра Маньчжурии вздувает полы серой солдатской шинели, будто желает сорвать её и унести в неведомые дали, окатывает тело холодом, бросает в лицо горсти колючего песка, запорашивая им глаза.Семён мелко щурится и натягивает мохнатую папаху так, что бы она прикрывала уши. —Сёма, у тоби спичек нема? —с характерным украинским говором обращается к нему пожилой фельдфебель из другого взвода, держа в руках кривую самокрутку —Найдутся, дядя Толя—почтительно отвечает ему Семён —О, як це гарно! Посмолокурим, значит! —радостно восклицает старый фельдфебель, притопывая ногами, обутыми в китайские валеные туфли Повернувшись спиной к ветру, Семён опускается на сырое и холодное, пробирающее даже сквозь толстое сукно солдатской шинели, дно вырытой им ямы, и шарит в карманах.Наконец, найдя заветный коробок со спичками, Персунов протягивает его фельдфебелю, который немедленно закуривает, торопливо и жадно затягиваясь.К ним подсаживается белобрысый солдат, и все трое прижимаются друг к другу, ёжась от пронизывающего ветра.Цигарка, светя в сумерках как маленький фальшфейер, медленно обходит каждого по кругу.На несколько минут воцаряется напряженная тишина, нарушаемая лишь журчанием реки и стуком лопат о землю. —Ох и ввалят нам сегодня японцы—неожиданно изрёк белобрысый не обращаясь ни к кому, словно думая вслух —Это ещё почему? —нахмурив брови строго спросил Семён —Да вот говорят, дескать правый фланг обходят Никто не знает, откуда взялся этот глупый и вздорный слух, однако он с самого утра расползается по всему полку, словно раковая опухоль, порождая тревогу и дурные предчувствия среди солдат. —Глупости какие…—неуверенно говорит Семён, сам не веря своим словам—быть может, мы им перца в штаны накладём? —Ага, надейся—вставляет фельдфебель, ехидно улыбаясь—куда уж нам… Японцы сами тебе накладут, да так, что до второго пришествия не очухаешься. Вся троица тихо смеется, но сквозь сдержанный смех сквозит чёрная, жуткая тоска, словно их всех обдаёт обжигающе холодное дыхание смерти, витающей рядом. —ЯПОНЦЫ! ЯПОНЦЫ ИДУТ! — громкий крик наблюдателя молнией разрывает тяжёлую тишину. Беззаботный разговор обрывается на полуслове.Солдаты, тревожно озираясь, расходятся по своим позициям, берут винтовки наизготовку, выжидательно вытягивая шеи.Далеко впереди, за серой и густой пеленой пыли, видно как японцы, похожие отсюда на маленьких серых карликов, низко пригибаясь к земле, быстро перебегают от одной кочке к другой, стремительно сокращая расстояние до позиций русских. —Дистанция тысяча! —басовитый, подобный раскату грома в сильную грозу, голос капитана проносится над головами залегших солдат. Раздаются первые робкие, пристрелочные выстрелы, быстро учащаясь.Японцы подходят почти в упор, и открывают густую пачечную стрельбу, сметающую всё живое.Пули монотонно свистят над головами вжавшихся в землю солдат, противно щелкают, ударяясь о землю или невысокие кусты.Отовсюду слышатся стоны раненых, скрючившихся в окопах. Семён, едва выглядывая из своего укрытия, яростно расстреливает одну пачку патронов за другой.Проклятый ветер застилает колючей пылью глаза, руки мелко дрожат, сердце бешено колотится в груди, словно желая пробить рёбра и выпрыгнуть наружу.Вдруг, противно зыкнув, пуля сбивает папаху Семёна, относя её далеко назад. «Господи, живой… А вот если бы чуть ниже прошла…»—в ужасе думает Семён, ощупывая темя.От этой мысли веет могильным холодом, а от страха по спине катятся крупные капли холодного пота. Между рядами японцев и русских молнией проносится чья-то лошадь, оглашая всю округу испуганным ржанием.С правого её бока, зацепившись ногой за стремя, волочится труп кавалериста, прыгая головой на кочках.Внезапно лошадь падает, сраженная очередью японского пулемёта.Безумно вращая глазами и захлебываясь розоватой от крови пеной, лошадь порывается вскочить и продолжить свой безумный бег.Но через пару минут она уже неподвижно лежит вместе со своим всадником, лишь лёгкий ветер шевелит её бурую от запекшейся крови гриву. —Ай, как больно… Ой, выньте, выньте скорее, выньте! —вопит голубоглазый солдат, выскакивая из своей ячейки на открытую местность.Его длинные руки, слово надломленные птичьи крылья, нелепо размахивают в воздухе. —Ложись дурак, пристрелят! —орёт ему Семён, пытаясь ухватить за ремень и повалить на землю. Рука фельдфебеля вцепилась мёртвой хваткой в пояс солдата, как тот рухнул, будто подкошенный.Взгляд Семёна упал на грудь голубоглазого: там, ярко алея на сером сукне шинели, расплывались три кровавых пятна.Персунов припадает к руке, тщетно пытаясь найти пульс. «Отошла душа»—грустно думает Семён, перекрещиваясь под свист пуль.Пустые, цвета полевого василька, глаза солдата равнодушно взирают на него, словно укоряя в чём-то. Убийственный свинцовый дождь пуль всё усиливается, раскручивается кровавый маховик сражения.Японцы, получившие свежие подкрепления, неудержимой лавиной наступают, буквально выдавливая русские войска с их позиций.Деревня слева попадает под сильный огонь артиллерии.Сухие, деревянные китайские фанзы мгновенно загораются, ненасытное пламя стремительно перекидывается по их остроконечным крышам всё дальше и дальше.В чёрных клубах дыма видны русские солдаты, отступающие из деревни.Японцы поливают их ружейным и пулемётным огнём, не давая шансов выжить. Артиллерия японцев, стреляющая с закрытых позиций, в щепки разносит русские полевые батареи, видные как на ладони и представляющие собой лёгкие мишени.«Ууу, сволочи, чтоб вам там всем повылазило, падлы»—мысленно проклинает Семён японскую армию и продолжает яростно отстреливаться от наседающих врагов.Он уже перестал понимать, откуда стреляют и в кого.Всё поле, раскинувшееся перед ним, перепаханное снарядами, с клубящимися тучами пыли и парящими в воздухе листьями, с воем реющего металла представляется ему цитаделью мрака и ужаса.Семён кинул свой взгляд на мёртвого соседа, беспомощно раскинувшего руки.Черты его лица заострились, губы посинели, остекленевшие зрачки тупо пялятся в пустоту… «Ужель и мне так суждено лежать»—мысленно спросил себя Семён, содрогаясь от липкого страха. От третьей роты осталось не более полусотни солдат, все остальные либо убиты, либо ранены.От капитана остался лишь погон да кусок черепа: японский снаряд упал в метре от него.Поручик, коротко стриженный блондин в широких очках, спрятался за кочку, оттуда видна лишь его сабля.Потрясая ей в воздухе на манер погремушки, он истошно верещит фальцетом: —За веру, братцы! За царя! Круши их, косоглазых чертей! И ошалевшие от крови, грохота снарядов и постоянного страха смерти, солдаты бешено и суетливо разряжают пачки патронов в полутьму вечера. Семён остервенело рвёт затвор, посылая выстрел за выстрелом в сторону японцев, вжимаясь в землю и ежеминутно ожидая своей смерти.Ему уже плевать на жизнь, лишь бы побыстрее настал конец этому кошмару. Вдруг чем-то горячим рвануло плечо, страшная боль скрутила всё тело. —Твою ж мать…—тихо бормочет Семён, здоровой рукой зажимая рану —Задело, а Сёма? —вопрошает старый фельдфебель, неожиданно оказавшийся рядом —Да…—отвечает Персунов, с трудом разжимая сведённые от боли губы —Беги до лекаря, неужели помереть хочешь? —Убьют ведь… —Так ты ползком, ползком, глядишь и не попадут —Всё одно, не спасёшься уже Фельдфебель промолчал, лишь горестно махнул рукой и растворился в окрестных кустах. Рана пульсирует тупой болью, вгрызающейся в мозг словно озверевший цепной пёс.Семён, превозмогая страдания, ощупывает оборотную сторону шинели.Второй дыры там нет, значит рана слепая.Кровь, сочаящаяся оттуда, пропитывает рубашку, мерзко прилипнувшую к телу.Лишённый возможности стрелять, Семён вжимается в сырую землю, ища у неё спасения.Ему вдруг вспоминаются слова, сказанные Олей при прощании: —Сёма, обещай что вернёшься —сквозь слёзы просила тогда Оля—не смей помирать.Я, я…—тут она разрыдалась—буду ждать тебя, когда бы ты не вернулся! Ты, главное, вернись, хоть калекой, живым только! Не смогу я без тебя! «Господи, дай мне силы! Не ради меня прошу, за неё радею»—мысленно взмолился Семён, смотря на кроваво-красный, как и сегодняшний день, закат. Командование, видя бедственное положение двух рот, отправляет на помощь свой последний резерв: батальон сибирских стрелков, славящихся меткостью выстрелов и яростными штыковыми атаками. Японцы, едва завидя подкрепление, идущее к русским, быстро отступили, бросая уже взятые позиции и откатились на прежний рубеж. Медленно стихла стрельба и на смену ей пришла зловещая тишина, лишь изредка нарушаемая далёкими выстрелами. —Не робей православные! Держи морды кирпичом! —орёт какой-то неизвестный Семёну штабс-капитан, дико вращая глазами и потрясая тяжелым револьвером. Но, как хорошо известно, чем дольше затишье, тем сильнее буря.Японцы, опомнившись после первого штурма, медленно пошли на второй, предварительно насосавшись, видимо для храбрости, тёплой и вонючей рисовой водки.Горланя песни и пошатываясь, они серыми волнами наползали на русские позиции.Вновь тяжело забухали гаубицы, снаряды вновь взрывали землю, осыпая солдат убийственным градом шрапнели. Обессилев, солдаты дрогнули и в панике побежали, оставляя позиции.Бежит вместе со всеми Семён, охваченный стадным чувством всеобщей паники.Он уже не чувствует боль от раны, она поступила, задавленная выбросом адреналина, лишь рябит зелёным в глазах.А враг продолжает преследовать, не отставая ни на метр.Вокруг Семёна один за другим падают солдаты, пронзенные японскими пулями. «Только бы спастись…»—в мозгу Семёна огнём полыхает единственная мысль, все остальные чувства и мысли как-будто испарились, уступив своё место инстинктам. Мимо стремительными птицами проносятся кавалеристы.Семён с бешеной завистью смотрит им вслед. Через несколько минут такого бешеного бега горло мертвенно пересыхает, ноги тяжелеет, будто к ним цепями приковали чугунные гири.Впереди виднеются спасительные деревья маленькой рощи.Там можно и передохнуть.Лишь бы добежать, лишь бы не упасть… И вот, наконец, простреливаемое со всех сторон поле осталось позади.Семён в изнеможении прислоняется к сосне и, не в силах удержаться на ногах, медленно сползает вниз, оставляя на коре дерева кровавую полосу.Рана горела страшным огнём всепожирающей боли, ватные ноги, совершенно разбитые от такой пробежки наперегонки со смертью, лежали как два бревна, совершенно отказываясь двигаться.Перед глазами плясали чардаш зелёные и черные точки, но даже сквозь их свистопляску Семён видит всё происходящее в роще. Кое-где белеют свежей щепой разбитые снарядами деревья, в беспорядке валяются трупы солдат, винтовки, вещмешки, патронные сумки и стреляные гильзы.Холодный ветер гнёт кроны деревьев в сторону севера, словно указывая путь разбитой армии.Вдруг, сверкнув огненной молнией, снаряд падает в центр небольшой группы бегущих офицеров.Раздаётся взрыв, слегка содрогается земля, жухлые листья медленно падают на землю.Из дыма медленно выходит невысокий и лысый ротмистр, из его распоротого осколком живота при каждом шаге вываливаются внутренности, как вещи из ненароком открывшегося чемодана.Кинув взгляд вниз, он с яростью принимается запихивать их обратно, вместе со случайно вырванной травой и листьями.Семён расширившимися от ужаса зрачками наблюдает за ним, как он молчаливо и деловито запихивает в себя кишки, будто это может спасти ему жизнь.Но вот ротмистр тяжело захрипел, валясь на бок и дрыгагая руками и ногами.Его тело бьётся в агонии всего несколько секунд, затем наступает смерть.Из его разорванного живота с противным чавкающим звуком вывалилось кровавый массой всё, что он туда запихал. Желудок Семёна не выдерживает, тугая струя рвоты вырывается из его рта, заливая шинель и опавшую листву дурно пахнущей жижей бурого цвета.«Надо бежать, скорее, спасение близко…»—с этими мыслями он встаёт, но ноги предательски подкашиваются, и Семён падает лицом прямо на корни деревьев.На губах появляется знакомый солёный привкус, Семён мучительно хочет заплакать, но все слёзы будто испарились.«Ты только вернись…»—в голове вдруг раздаётся Олин голос, полный нежности и заботы.«Я должен сделать это! Ради неё!»—полный уверенности, Семён тяжело поднимается и делает неуверенный шаг.Затем второй.Наконец, он переходит на бег, крупной рысью несясь по роще, обгоняя не столь быстрых солдат. И вот он снова в поле.Сбросив всю аммуницию, Семён теперь бежит на легке, лавируя между вороноками и перепрыгивая через трупы.Под сводами черепа гулко бьётся всего одна мысль: «Бежать!» Проносясь около кучи столпившихся солдат, Семён видит как рядом падает снаряд, поднимая комки земли в воздух.Вдруг, с земли вскакивает человек и по звериному оскалившись, мёртвой хваткой вцепляется в шинель Семёна.Солдат, наверное, хотел крикнуть что-то, но вместо этого в лицо Персунова хлынул фонтан и тёплой крови. —Пусти! —отплевываясь и выдираясь кричит Семён солдату. В этот момент около них что-то звонко треснуло, словно разверзлась земля.Семёна толкнуло чем-то горячим и упругим, обожгло сразу в нескольких местах.«А как же Оля? Как же она?»—успел подумать Семён, прежде чем провалится в чёрную бездну небытия.