Remissio

Они навеки застряли в этом проклятом доме. Они так близко. Друг от друга. От своих демонов. От тьмы. Они так далеко. Друг от друга. От своих сердец. От покоя.

      Вайолет никогда бы не подумала, что можно чувствовать себя на столько одинокой, среди еще сотни таких же затерянных душ. Когда-то (кажется, вечность назад) у нее было свое спасение — боль. Но теперь она стала слишком кратковременной, чтобы приносить облегчение. Потом она нашла для себя новое болеутоляющее, которое оказалось настоящим наркотиком. Называется Тейт. Наркотик похлеще кокаина. Она подсела на него еще когда была жива, осознала, правда, уже мертвой. Вай учили, что наркотики — зло, но этот оказался настоящим чудовищем.       Монстр. Психопат. Блондинистый психопат. Очаровательный блондинистый психопат. Её монстр.       Да, черт возьми, она уже задолбалась врать самой себе. Без него сносит крышу, и так давно поехавшую. Но она слишком горда, чтобы признаться в этом, слишком упряма, чтобы сделать шаг к нему на встречу.       Она невесть сколько времени потратила на то, чтобы найти себе новое болеутоляющее, еще более сильное, способное заглушить ломку. Ведь каждый раз, как она чувствовала на себе его тяжелый взгляд, Вайолет ощущала это не менее чем ножевым ранением. И она убегала от него, пряталась, загибалась без дозы Тейта. Но упрямо терпела, казнила сама себя за собственное решение, которое теперь не казалось таким уж правильным.       Дьявол, как же она запуталась.       Но вот она нашла для себя лекарство. Такое простое, эффективное, сумасшедшее, как и вся её жизнь. Как она раньше не додумалась, ведь ей это уже удавалось — покончить с собой. Но коробочка с лезвием тут не помогала — раны слишком быстро затягивались — а вот пуля в лоб совсем другое дело. Вай могла на целую минуту выпадать из реальности, целую минуту не чувствовать абсолютно ничего! А потом еще пару минут, пока воспоминания и мысли не возвратятся в прежнее русло, и несколько минут до выстрела, пока найдешь укромное место — итого около 7-10 минут. Целых десять минут относительного покоя и хоть какой-то свободы от себя самой! Сомнительное, конечно, времяпрепровождение, но лучшего выхода она пока не нашла.       Сколько она уже вот так существует? Вечная девочка не могла точно сказать. Два раза сюда заселялись, наверно, прошло около двух лет со дня её смерти. Может больше. А сколько это еще будет продолжаться? Вайолет даже мысленно не хотела этого произносить. ***       Тейт не знал, куда себя девать, что делать, куда прятаться так, чтобы не наткнуться на нее. Он знал те случаи, когда мог беспрепятственно следить за ней, конечно, из укрытия, но в остальное время ему лучше никак не выказывать себя. Он не знал, куда ему сбежать, что сделать, чтобы не думать о ней, не мечтать увидеть ее невероятные глаза, потрогать растрепанные волосы, ощутить ее кожу своей.       Но он больше не имел на нее права, как и права на милосердие. Он не заслуживает его, впрочем, как и её. Он не достоин своей Вселенной.       Лэнгдон судорожно трет мокрые от накативших слез глаза — он научился не плакать при одной только мысли, одном взгляде на Вайолет.       Как ему осточертело такое существование!       Поначалу, у него чесались руки кого-нибудь прибить. Например, сына новой хозяйки дома, который стер его надпись на её доске. Но он услышал ее шаги (он отличил бы их от тысячи других) и подумал: «Вайолет не одобрила бы». И это стало его якорем, его молитвой. За все эти годы он не причинил никому боли, постоянно цепляясь за ту мысль и повторяя свою маленькую мантру.       Иногда его спасал Бен, изредка говоривший с ним наедине. Тихие разговоры, полные страданий и отчаяния, ни к чему не приводящие. Просто шанс высказать те сотни однообразных мыслей, что клубком роились в его ненормальной голове и все равно приводили к одному — к Вай.       Кто бы знал, как ныло его черное сердце, когда он смотрел на нее, стоящую у окна спальни, а её слезы порой попадали на фильтр догорающей сигареты. Тейт видел, в отличие от её родителей, что она угасает, точно как ее сигареты, видел ее боль, но не мог утешить, помочь, спасти, как она его спасала. Его привлекала та затаенная тьма ее души, а оказалось, что она удержала его на плаву света. Она вытолкнула его из водоворота, только вот сама медленно тонула. И это угнетает парня хуже мысли о вечном скитании по дому в одиночестве.       Он весь вечер сидел на ступеньках подвала после того, как случайно столкнулся с Вайолет на кухне. Несколько бесконечно долгих секунд они смотрели глаза в глаза, после чего она исчезла. Небольшой плюс быть призраком — не нужно убегать, при желании можно просто раствориться в воздухе и перенестись в любую часть дома. Будь у него еще немного времени — не удержался бы, заговорил, и пусть она бы не послушала, ему плевать. Просто это оказалось так трудно — не иметь возможности быть рядом с ней — что скоро он сорвется, да, безусловно так и будет.       А пока Тейт наткнулся взглядом на баночку черной гуаши, когда-то (кажется, вечность назад) заброшенной в темный угол подвала. Молниеносная идея неожиданно прорвалась через завесу нахлынувших воспоминаний, и он, схватив краску и плеер, из которого лилась «The man who sold the world»*, помчался в сад. ***       Вайолет бездумно расхаживала по саду вокруг дома. Ничего лучше она не придумала, да и не хотелось. Вечерний ветер приятно трепал волосы, а едва видимые из-за света фонарей звезды так и звали к себе. Неожиданно очарование момента было нещадно разрушено ужасным звуком разломанной пластмассы; это была небольшая черная баночка, которая теперь была сплюснутой. Вай присела на корточки, чтобы рассмотреть получше (на кой-черт — она и сама не знала), покрутила остатки в руках, и только потом до нее дошло, что это баночка гуаши. Была.       «Ты же не любишь обычное».       Она бы многое отдала ради того, чтоб хоть разок посмотреть на черную розу, именно крашенную, чуть завявшую, такую дорогую. Тяжело вздохнув, скорее по привычке, чем из-за надобности, она выронила несчастную пластмаску и медленно подняла глаза… и какие-либо мысли покинули ее несчастную головушку. Вайолет смотрела на абсолютно черный куст роз, освещенный холодным светом луны. Видимо, даже призраки не застрахованы от сумасшествия, раз ей видится такое. Все ее тело сотрясла мелкая дрожь, исходившая откуда-то из глубины ее… души (?) если таковая имеется. Только один человек на всей гребаной планете мог сделать это. Но девушка отказывалась в это верить. Так не бывает! Он должен ненавидеть ее за то, как она отнеслась к нему, а не… Все еще дрожащими руками она дотянулась до ближайшей розочки — на пальцах остался сухой темный след краски. Она резко встала и чуть не зашла в этот куст, дотрагиваясь да каждого цветка, пачкаясь и царапая каждый сантиметр открытых участков кожи, все еще с трудом веря в реальность происходящего. Зачем? Когда? Почему? Вопросы без ответов. Губы стали солеными от… слез? Вай не заметила, когда по её лицу побежали нелепые ручейки.       «Тейт, Господи, что твориться у тебя в голове?!» Она сорвала самую красивую, на её взгляд, розу, хотя глаза застилала плотная пелена слез и она вовсе не была уверена в том, красива ли она и куда, вообще-то, сама Вай сорвалась и побежала. Невыносимая тяжесть одновременно сдавливала ее и разрывала изнутри. Резко затормозила за шаг до калитки. Вот и все — конец их территории, конец их жизни. Ей хотелось кричать до потери голоса, отчаяние затопило ее, иссушив до дна. Пуста и переполнена болью.       Она почувствовала его присутствие каким-то десятым чувством. Просто внезапно она поняла — он сзади. Но Вай не могла заставить себя повернуться и посмотреть. — Зачем?! — хотела крикнуть, а получился хрип подстреленного умелым охотником оленя. — Не знаю, — тихий родной голос, который все это время жил в её голове, теперь слышался по-настоящему, совсем близко. На несколько минут (минут ли?) воцарилось молчание. А потом Тейт снова заговорил. — Ты помнишь, как я тебе ее подарил? Это был твой первый цветок… «Конечно же я помню, зачем ты говоришь мне это?!» — …Твой отец всегда был против, но ты ведь ничего не боялась, — бессвязная речь с продолжительными паузами больше походила на выстрелы из лука — тихие, беспорядочные, прямо в сердце. Все те моменты их жизни, которые он старался не зацеплять в памяти, теперь один за одним проносились перед глазами как многосерийный фильм в ускоренном варианте. Горло парня словно сжимала чья-то невидимая рука, мешая не то что говорить, а дышать. Он просто не мог смотреть на нее такую. Сломанную, разбитую, со вздрагивающими от рыданий плечами. Он просто не мог больше молчать, но и говорить выходило с трудом. «Замолчи, замолчи уже наконец! Зачем ты делаешь еще больней?!» — Нет, нет, Вай, я… Вайолет не хотела произносить это вслух, но, видимо, последняя фраза все же вырвалась. Он причиняет ей боль, опять, как всегда. Неужели он неисправим? Как он ненавидит себя за это. Что ему делать?! Когда она тут, рядом, но так невыносимо далеко. — …Я никогда не хотел бы… Но я опять делаю все еще хуже, да? — голос предательски дрожал, глаза болели от наворачивающихся слез (он никогда не считал это чем-то постыдным). — Чего ты хочешь от меня, Тейт? — Возможно, я прошу слишком много, но я хочу, чтоб ты простила меня. За все. — Ты хочешь, чтобы я закрыла глаза на все то, что ты натворил? Или, может, забыла?! — вкрадчивый девичий голос сорвался на крик. — Нет, я хоть и чокнутый, но не глупый. Я понимаю, Вай, такое не забудешь. И никогда не будет, как прежде. Хотя я бы предпочел быть еще сто раз убитым, но не совершать того, что сделал. Поэтому и прошу совсем другого! Прости меня.       Другого? Развернувшись, она смотрела не в его глаза, а в отражения захлестнувших его эмоций, словно отзеркаленных от ее. Чего, чего он хочет? Не закрыть глаза, но простить. Может, как всегда подразумевает под словами больше, чем произносит? Он ищет прощения, искреннего прощения, но разве она может это дать ему? Он не просит то глупое «начать с начала», т.е. игнорировать все прошлое. Он смотрел на нее так, словно Вай могла единственная спасти его — такой знакомый взгляд. Он всегда что-то неуловимо искал в ней. Что?.. Искупления вины? Нет, за этим бы он не гонялся. Что может значить так много для убийцы, искренне любящего одного лишь человека? Он доверял только ей, оберегал ее… врал ей, скрывая кем являлся на самом деле! Или… Наоборот! Черт, какая же Вайолет дура! Он был самим собой, все это время. Он хотел, чтоб она любила его, не заглядывая на темную сторону его луны. А когда ей все стало известно, она прогнала его! Она приняла его однажды, и теперь он просто хотел, чтобы его приняли снова. Таким, какой он есть.       Может ли она принять его вместе со всеми его грехами? Сейчас, когда она смотрела на него, понимала — уже приняла. Его всего. От осознания этого Вай словно тало легче дышать, будто тиски наконец разжались, а воздух заполнил легкие. — Только если ты сделаешь это и для меня, Тейт. На его лице отразилось непонимание, удивление, потом — раскаяние в смеси с безграничной, всепоглощающей нежностью во взгляде. — Нельзя простить того, кто ни в чем не виноват. — Ты сделаешь для меня то же самое? Пожалуйста. — То же самое? Так ты?.. — неуверенный шаг в ее сторону. Она делает такой же шаг назад. — Да. Ты прощен, Тейт Лэнгдон. — Вайолет никогда не думала, что может чувствовать себя на столько свободной. Это оказалось так трудно и так приятно легко — прощать.       Тейт не знал, куда себя девать от осознания того, что она больше не держит на него зла. Его девочка опять спасла от гибели, подарила ему долгожданное спокойствие. Он хотел было подойти к ней, но она снова сделала шаг назад. Она так манила всю его сущность, ее энергия так и звала из-за калитки.       Стоп. Из-за калитки?!       Вай не могла понять, что вызвало внезапный шок юноши. Он смотрел на нее, словно приведение увидел. Кхм, пожалуй, просто словно у нее на голове расцвел куст перьев. Он поднял руки в примирительном жесте и тихой поступью медленно приблизился к ней на расстояние метра. А потом демонстративно посмотрел на ее ноги. Девушка невольно тоже опустила глаза. Линия забора была перед ней.       Она не могла поверить этому и отступила назад, еще, пока не оказалась на бордюре придомовой дорожки. Это реальность или сон? Боже, неужели она может выйти из дома? Но почему? Догадка мелькнула среди метавшихся мыслей.       Посмотрела на того, кто мог стать причиной этого. Он стоял в полушаге от границы. За секунды Тейт вернулся в привычное состояние подавленности, смотрел, словно прощаясь. Ну уж нет, она не позволит больше ему страдать! — Не уходи. Лучше иди сюда. — Ты забыла? Не знаю, как у тебя это вышло, но я…       Вайолет не дала ему договорить, а просто подлетела к нему и поцеловала. Она все еще не была в этом особо хороша, но страсть, желание, какая-та болезненная потребность, с какой она отдавалась ему возмещала все с головой. И он отвечал ей не меньшей гаммой эмоций. Его руки, блуждающие по ее спине; ее пальцы в его кудрях. Как долго они ждали этого, как нуждались друг в друге. Бог знает сколько времени спустя она, тяжело хватая ртом воздух, оторвалась от настойчивых губ и… посмотрела под ноги. Он стоял вместе с ней за границей.       Неуверенно, мелкими шажками они отходили от дома, словно первый раз ходили по земле. И снова, в который раз за этот сумасшедший вечер, у них на глазах стояли слезы. — Как, Вайолет? Никто ведь не мог! Да и мы… До Хэллоуина еще почти месяц. Или я потерялся? — Нет, мы теперь свободны. Правда свободны! В их широкие улыбки из все еще растерянных глаз заливались слезы. Но теперь не было у них вкуса горечи, лишь пикантная сладость счастья. ***       Солнце еще не показалось из-за горизонта, а небо уже светлело.       Вайолет не знала более удобного и уютного места во всем мире, чем объятия Тейта. Безлюдный пляж, шум накатывающих волн, и она в коконе его рук — что может быть правильней?       Она, такая маленькая и хрупкая, что помещалась под одним его «крылом», сломала для них правила игры. Она никогда ничего не боялась. Тейт так гордился ею, так любил ее. И был уверен во взаимности чувств.       Раньше это место на берегу было его, потом оно стало их, а теперь они могли найти еще кучу разных мест. Ведь теперь в их расположении был весь мир и целая вечность.       Лэнгдон зарылся носом в ее волосы, которые пахли ночью, соленой водой и Вайолет (его любимый запах). Занимался рассвет, пробуждая новый день и новую жизнь. Для них теперь все будет по-другому.       Никто из обитателей дома не мог простить ошибок — ни себе, ни другим. Пусть где-то глубоко в душе, но таили обиду. Сказать «простил (-а)» еще не значит на самом деле простить.        Лишь истинное прощение способно подарить свободу. ___________________ *«The man who sold the world» — песня Курта Кобейна («Nirvana»)