помни имя своё.

      Среди бесконечных льдов Антарктиды ты — болью своей изогнут. Всегда чем – то жертвуешь для других, даже тогда, когда собственное сердце дрогнет. Воспоминания приходят налётами, они обезоруживают и оставляют ослабшее тело тонуть в океане мысли. Он морщится и цепляется рукой за край деревянного стола, когда приходят воспоминания о Стиве, их нескончаемое число, но они не причиняют столько волнения, сколько неведомый шёпот « Дже-е-еймс». Он теряется именно в этом голосе, в этом полушёпотном крике.       Он редко высыпается — его преследует этот голос по ночам, зовя откуда – то из – за спины, а ему страшно повернуться и взглянуть в глаза прошлому. Призраки прошлого хотят, чтобы он запустил пулю себе в висок, но он осознавал, что упускает что – то важное, что – то исключительное.       — Джеймс.       Она вновь зовёт, а он не может повернуться, но всеми нервами ощущает этот холодный свет, что дарует голос. Вновь и вновь в голове разрываются сосуды от всепоражающего шёпота его собственного имени. Он сжимает рукой простынь кровати, на лбу выступают капельки пота, и учащается сердцебиение. А он постепенно сходит с ума в комнате, где есть только он и шёпот. Ему каждую ночь страшно сомкнуть глаза, прошлое пахнет мглою.       — Ты сегодня ушёл на несколько лет.       — Кто ты?       — Тебя забрали.       — Кто ты?       — Я ведь любила.       В висках пульсирует от напряжения, а в горле давным – давно пересохло, и что – то так сдавливает в груди. Он опять просыпается со слезами боли на глазах, во сне кусая губы до крови. Металлический вкус ошибок на губах, он дрожащей рукой стирает капли алой жидкости. И каждый раз задаётся вопросом, почему тогда его спасли. Если он раньше был оружием, то сейчас просто бесформенное существо, у которого в голове прошёлся ураган, не оставив в живых ничего.       — Всё в порядке?       Она стоит в дверном проёме, безучастно смотря на него. Они не пересекаются с агентом Романофф почти никогда, словно она старательно его избегает, и никто не может дать ему чёткий ответ, что происходит. Он пытался извиняться за Одессу, на что получал лишь снисходительную улыбку и безразличное « это не был ты ». И живя в башне Мстителей после того, как всё наладилось, он причинял ей ещё больше дискомфорта.       — Барнс, ты кричал.       « Дже-е-еймс » — и в отголосках сознания затихает голос нежности, который всегда с ним, затихает бесконечный крик его имени. Раздаётся немного музыки, он видит, как танцуют балет, он видит, как учит сражаться хрупкую девочку. Он чувствует учащенное дыхание, он не видит лицо этой девочки, но словно вновь опрокидывает её на лопатки, снова сжимает ей горло. А потом резко в другой реальности прошлого он касается её губ, всё также, не различая лица.       « — Я думал, ты из стали.        — Не думайте, что я сломаюсь ».       « — Я должен идти. Если кто – нибудь о нас узнает…       — Скоро увидимся». И когда он целует её в этот момент, различает черты лица, различает лазурный цвет глаз и окончательно складывает всё в единый образ.       — Барнс, ты здесь?       — Наталья.       — Я знаю своё имя.       Она всё также стоит в дверном проёме, готовится сделать шаг к нему, но тон его голоса заставляет сделать рефлекторный шаг назад. Агент Романофф мгновенное теряется, превращаясь в просто Наталью. В темноте ночи не видно, как блестят от слёз глаз. Она и к нему пришла не случайно, просто проходя мимо, не смогла сдержать чувства в узде. Она по нему скучает, когда он рядом. Наталья свыклась с мыслью, что нет и не будет больше, но стоило сказать « у него металлическая рука», как для сбора самообладания потребовалось не малое время. Она же помнит каждую их ночь, каждую тренировку, каждый поцелуй и касание невзначай.       — Наталья…       — Я помню своё имя, ты главное своё не забывай. – Она уже раздражена, потому что страшно от смысла её имя на его губах.       — Ты не сломалась, стала ещё сильнее с нашей последней тренировки.       — Не надо, не смей.       Он всё сидит в постели, боясь пошевелиться, она — осколок его прошлого, который не давал покоя столько времени. Она самое дорогое воспоминания, то, что он потерял когда – то. Джеймс слышит надрывные ноты в её голосе, но не может встать, понимая, что сделает ещё хуже, но продолжает говорить. Она и не в силах сдвинуться с места, уйти, спрятаться под обликом неприкасаемой шпионки, для которой нет ничего невозможного, которая привыкла справляться сама. И он своими словами нарушает её хрупкое душевное равновесие.       — Воспоминания. Ради них я жил.       — Замолчи, Барнс.       — Я в них так любил тебя, а их забрали, обнулили. Прощение за Одессу сейчас будет более искренним, прощение за то, что испортил тебе жизнь.       — Джеймс, прошу.       Она называет его по имени, прижимая руку к губам, чтобы больше не сказать ничего лишнего. Они — другие люди, пусть ему и кажется, что его воспоминания — это он сейчас, руки у каждого по локоть в крови, а за спинами сотни умерших душ. в этой сумбурной темноте он не видит её огромные слёзы по щекам, что падают на прижатую ко рту ладонь. Наталья пятится назад, пока он молчит, она видит его потерянное лицо, она ощущает крушение его мира, потому что сама находится в его вселенной. Он — часть её, которая всегда была, была задвинута, забыта и старательно замаскирована. Она бежит от себя всегда, от своих чувствах, делает попытки обрести близкого человека, всё вновь падая, потому что боится признаться себе, что любит она одного человека. И чувства с его потерей не были стёрты, они были в криогенной камере рядом с ним. Сейчас она тоже бежит, бесшумно быстрым шагом удаляется к себе в комнату.       — Я в них жил ради тебя, и сейчас это чувство не отпускает меня. Виноват, что сломал тебе жизнь, виноват, в том что когда – то полюбил тебя, Наталья.       голос в п у с т о т у,       которая помнит его             имя.