You're free

— Чуя. Бархатный голос пробрал до дрожи, вломившись в настороженное сознание. Его обладатель искусительным шепотом подчинял и властвовал. Накахара лишь заправляет огненный локон за ухо, пытаясь привести хаотичные мысли в порядок, стараясь не ступать на стекло разбитых теорий, дабы те со скрежетом не вспороли мозги. Малышка Чуя росла в мафии, ее босс позаботился, чтобы его подчиненная имела все представления и была хорошо развита, да и росла почти как дочь. Рождение настолько сильного альянса Soukoku многих привело в шок, кроме особо проницательных. Мори Огай смотрит сквозь нее, когда она отрешенно докладывает о прошедшей миссии, но ничего не предпринимает. Девочка взрослая. Дазай утянул ее за собой, и только от малышки теперь зависит, сломается ли она или выдержит. — Стань моей, Чуя. Она отдается чертовому напарнику, что так быстро стал ее начальником, каждый раз заново запоминая грубые толчки, выстанывая от выкручиваний сосков, вздрагивая, когда свеча капает на кожу, растекаясь восковыми кляксами, и расфокусированным взглядом всматривается в человека напротив, видя перед собой лишь потемневшие глаза. Тьма в его взгляде клокочет, давит, будто бы пытается поглотить; ему мало просто секса, он хочет захватить ее разум и полностью подчинить, чтобы потом уничтожить разъедающей изнутри кислотой мыслей. — Ты пожалеешь, но тебе понравится. Боль в связанных ремнем запястьях не так велика, как в кровоточащем сердце, толчками выплескивающем отравленную пылкой ненавистью кровь. Жидкость жжет горло, а вместе с ним сворачиваются надоевшие мысли. Чуя задумчиво пьет дорогой виски, пытаясь вспомнить, когда все пошло к черту, скатившись лавиной с горы. Она ведь даже хотела завести просто парня, который будет простым гражданским, и просто будет ждать ее, когда она будет возвращаться с заданий. Ведь бывают же такие покорные, принимающие те крохи, что им дают и уделяют. Вот только Чуя и сама не знает, сколько бы она продержалась с такой семейной идиллией, но точно бы постаралась, чтобы было куда, а главное к кому приходить. Легкие полны пепла сожженных надежд, а стеклянные глаза давно надкололись, отделяя льдинки, что разбитым стеклом осели на дне души, похоронив под собой наивное желание. Она уже успела проклянуть себя, свой азарт и свою самоуверенность. Но было поздно. Просто поздно. Дазай себе не изменял. В волосах его ночи тьма, а в глазах одна стылая пустота. Красив, силен и безжалостен. Его сила, заключающаяся в его стратегиях и планировании, поражала воображение, а красота затмевала всех демонов. Он как никто другой до безобразия был прекрасен и пленительно грешен. Чем и зацепил с первой встречи. Очередное задание как всегда закончилось полным разгромом в пользу черного дуэта. Сажа, кровь, внутренности и трупы, лежащие поломанными куклами — Чуя вспылила, не в силах обуздать свой темперамент, за что тут же поплатилась впечатыванием в стену. — Непокорная, — прошептал Дазай и хлестко ударил ее по щеке. Так сильно, что ее голова мотнулась в сторону. — Смотри на меня. Фраза была произнесена приказным тоном и Накахара через силу подняла голову. Темно-карие глаза были черны, как черные дыры вселенной, затягивая трясиной и на корню задавливая все здравомыслие. Осаму вновь дал ей резкую, хлесткую пощечину, на этот раз задев нос. Кровь потекла, оставляя алую полосу, пока еще медленно, но уже вынуждая слизывать соленую влагу с губ. О, она знала, что последует дальше, еще раз языком слизывая кровь с губ под неотрывным взглядом ее личного демона. — Вкусно? — жаркий шепот на ухо. — Ничего, скоро напробуешься... Он не договорил, резко ударив ее кулаком в живот, заставляя ловить воздух ртом. Дазай не дал ей согнуться, все еще прижимая ее одной рукой к стене железной хваткой, тут же жестко сминая ее губы властным поцелуем. Горло перехватило, заставляя хрипеть, нервные окончания покалывало, воздуха не хватало, а перед глазами плыли цветные круги. Будто само пламя Ада разверзлось, на что падала чернильная тень, поглощая все, охватывая и заставляя вскипать. Желание, дикое, необузданное желание… Все сжигалось им в горячем потоке. — Маленькая глупая девочка, — продолжал шептать он, заставляя ее давиться собственной кровью из горла, и стараться оставаться в сознании. Дыхание прерывалось, в глазах уже не пестрило — темнело от сильной боли, заставляя Накахару царапать его плечи и руки ногтями, еще больше подстегивая и раззадоривая. Дазай усмехнулся и резко развернул ее лицом к стенке, с силой дергая рубашку и приспуская ее с плеч, отчего верхние пуговицы с глухим стуком полетели вниз. Чуя чувствовала его возбуждение, когда он прижался к ней вплотную, чтобы провести языком по ее шее, прерывисто дыша и моргая мокрыми ресницами. Чертов суицидник, который больше всего на свете кроме пыток любил причинять боль, чтобы жертва балансировала на грани. — Сладкая, — прошептал он ей на ухо, сдергивая лифчик, и больно сжал один сосок, до крови царапая кожу. Она чувствовала себя игрушкой в его руках, не жертвой — единственное, что она могла безошибочно прочесть еще в первый раз в его непроницаемых глазах. Осаму наслаждался, впитывая ее эмоции как губка, купаясь в ее бессильной ярости, каждый раз вспыхиваемой в промежутках между наслаждением. — Такая красивая, девочка моя, — звякнули по очереди пряжки ремней, с нее спустили штаны вместе с бельем, все так же вжимаясь в нее, вжикнула змейка. Накахара не удержалась, сама вжимаясь в него. Она ненавидела себя в такие моменты, когда она ждала того, чем все закончится — он приучил ее к наслаждению, граничащему с невыносимой болью, по немного заставляя привыкать и входить во вкус. А может Дазай всерьез решил исследовать животрепещущий вопрос о том, что человек — это душонка, обремененная трупом. Черт его знает, какие тараканы копошатся в голове этого ублюдка. Чуя просто отодвигает ворох вопросов на второй план, воздвигая в своем сознании непроницаемую стену, концентрируясь на местах, где расцветут алыми бутонами засосы, проявятся синяки от пальцев, окунаясь с головой в дикий животный секс. Рука Дазая дергает ее за волосы, взятые в кулак на затылке, зубы впиваются в плечо, и он с силой входит в нее, заставляя выгибать спину и стонать в голос, на грани крика и хрипа. Все остальное на потом, валяющиеся вокруг трупы никуда не денутся. Безрассудные поиски ответов в итоге обернутся лишь болью. Сейчас есть лишь холодная стенка, об которую трутся соски, горячее дыхание на коже, сжимающиеся до боли ладони на бедрах и быстрый заданный темп, выколачивающий из головы все постороннее. Ее жестко взяли за подбородок, заставляя повернуть лицо. Она словно… тонула в самом глубоком месте, горела в жерле вулкана или подорвалась на мине, расщепившись на атомы, глядя в эти адские глаза, что были ее личным наказанием. Она и так ходит на тонком лезвии любимого клинка, ей незачем склоняться в какую-то сторону, чтобы падать в пустоту — она окружает ее всюду, как и горящие адским огнем глаза Дазая, внимательно изучающие ее реакцию. Когда-то она была свободна. Лезвием по уверенности, с вызовом и нарочитостью, острием по самому сердцу. Чертов суицидник был прав еще в самом начале. О, она пожалела, неоднократно. Она и сейчас свободна, никто не держит. Но без него уже не может. Шаг в абсолютную свободу невыполним. Зависимость от пугающих глаз, вгоняющих в оцепенение лишь одним взглядом, чувственных губ, могущих шептать что-то неясное, как и морально уничтожать, сильных рук, дарящих ласки и приносящих разрывающую сознание боль, расцвела пышным цветом. Алым, багряным, как сочащаяся из ран Чуи кровь, цветом. И от этого не было спасения.