Курение вредит здоровью

      Года уходили одновременно медленно и быстро. Время, пронизанное однообразием и страхом будущего в лучших традициях экзистенциализма, лишь иногда останавливалось — на этом старом школьном крыльце.       Пока мячи стучали в ритме сердца — или же это оно билось, гонимое до боли знакомыми звуками из зала? — Сугавара снова пытался заставить время замереть. Ему казалось, что момент действительно застыл, и лишь, слегка переливаясь в темноте, медленно мерцал красный огонёк, да дым струился вверх совсем не причудливыми спиралями.       Коуши чувствовал себя больным и в конец разбитым, потерявшимся где-то между прошлым и настоящим, забытым и, наверное, постаревшим, когда спустя десять лет после выпуска вот так стоял на крыльце перед входом в старый спортзал Карасуно и снова курил, всматриваясь в привычную темноту. Года уходили, а жизнь стояла на месте, практически не изменяясь. Сугавара чувствовал, что потерял нечто. Нечто, что важнее уходящих минут. Нечто, что пропало с уходом Дайчи и своим исчезновением превратило жизнь в существование.       Нынешние Карасуно настолько напоминали ему прошлое, что он уже не выдерживал работы куратором клуба. Но Коуши не мог бросить ребят, к которым так привязался, для которых был готов пойти на многое, вспоминая Такеду-сенсея и… сравнивая, сравнивая, сравнивая…       Его мир стал сравнением прошлого и настоящего, и Сугавара не мог вспомнить, когда это началось, и предугадать, когда закончится. Если вообще закончится.       — Курение вредит здоровью, Сугавара-сенсей.       — Уж кто бы говорил, Укай-сан, — Коуши улыбается одним уголком губ, повинуясь немой просьбе и протягивая тренеру приоткрытую пачку сигарет. Ни для кого в команде не секрет, что, в отличие от Сугавары, который курит лишь в моменты особенно сильного стресса, Кейшин регулярно выкуривает по пачке в день. Знают все и о его безуспешных попытках бросить.       — Какую же гадость ты куришь, — беззлобно произносит Укай спустя пару минут молчания, зажав между пальцами тонкую, очень напоминающую дамскую, сигарету.       — Себе под стать, — сенсей пожимает плечами, делая очередную затяжку — одну из последних.       — Прекрати это.       Голос Укая звучит резче, чем тому хотелось, а рука сжимает плечо — сильнее. Тёплая. Уже несколько лет холодному изнутри Коуши хочется чувствовать тепло сильнее, глубже. Он склоняет голову на плечо, прижимаясь к тыльной стороне ладони мужчины щекой и прикрывая глаза.       Мячи уже не стучат, и кажется, будто сердце остановилось вместе с ними или рассыпалось на двенадцать кусочков, которые разошлись по домам с ребятами. Время действительно замирает — в напряженном ожидании момента, когда тренер уберёт руку.       Сугавара поднимает голову раньше.       — Простите.       — Скажи мне, где тот неунывающий и вечно улыбающийся юноша? — Укай неопределенно двигает плечом и, убрав руку, тушит окурок о перила. Он почти не изменился — только волосы естественного цвета да морщинка между бровями глубже. В темноте этого не заметно, но Сугавара знает, что тренер хмурится.       — В прошлом.       — Перестань сравнивать. Он здесь. Вот только почему-то забыл, насколько важна людям его улыбка.       Губы Укая — сухие, а дыхание — насквозь пропитанное табаком. Но впервые так тепло внутри, и Сугаваре хочется улыбнуться как прежде.