Рассвет еще нескоро

- Воды… Воды… - тихий шепот разрезает тишину ночи. В кувшине осталось совсем немного, нужно будет сказать страже на рассвете, пусть принесут еще, думает она. Холодная зима в Стамбуле становится сухой и удушающей, и вместе с холодом приходит страх, страх смерти. Она знает об этом, теперь уже не понаслышке. Дрожащие от холода руки с трудом сжимают ручку кувшина, и он тихонько звенит, касаясь чаши. Она подносит чашу к пересохшим губам и облегченно вздыхает, видя, что томимый жаждой не спит. - Кёсем, - шепчет он, судорожно хлебая холодную воду. – Уже рассвело? Она отводит безжизненный взгляд. Кажется, будто больше не осталось света, только тьма. Тьма – вечное наказание. Наказание за то, что она своими руками вырыла могилу для всех своих родных, за реки крови, которыми она захлебывается в снах, - её крови, её и Ахмеда. Их детей. Крови, пролитой султаном Искендером Храбрым, но обагрены этой кровью её руки. Но ведь есть и тот, кто расплачивается ни за что, лишь за грехи своих родителей. Тот, кому никогда не были нужны ни власть, ни трон. Лишь только глоток воды и знание, что его не убьют с восходом солнца, не пошлют палачей под покровом тьмы. Она останется его бессменным стражем, хранителем, как было много лет назад. - Спи, Мустафа, - вполголоса говорит она, забирая из его рук опустевший стакан. – Рассвет еще нескоро. *** Она почти не спит. Здесь, в роскошной клетке, кошмары поджидают её в каждом уголке, дожидаясь того мига, когда она закроет глаза, чтобы утянуть её туда, где она не сможет спастись, спрятаться. Где горло сдавит настолько сильно, что она не сможет позвать на помощь, оправдаться, попросить прощения. Где раз за разом, снова и снова она будет переживать тот час, когда потеряла все. Ему тоже снятся кошмары. А она только с горечью и каким-то необъяснимым облегчением думает, что ему никогда не приснится то, что видит она. Ведь он не видел полыхающих триумфом глаз Сафийе, когда был свергнут и казнен Осман, а новым султаном провозгласили Искендера. Он не слышал душераздирающих криков Мурада, Касыма, Баязида, Ибрагима и горькие мольбы их сестер, когда пришли палачи, дабы забрать жизни всех до единого. Он никогда не узнает, с какой дьявольской усмешкой новый султан объявил об участи своей бывшей возлюбленной, что отныне и до последнего своего вздоха должна была оставаться в кафесе, возле того, кого совсем недавно называли Безумным Падишахом. «Пусть ты и не станешь моей, Кёсем, - молвил тогда Искендер, - но теперь у тебя больше не будет надежды. Право, ты же не станешь надеяться на то, что слабоумный Мустафа когда-нибудь захочет власти и завоюет для тебя трон? Теперь единственная твоя надежда – что он убьет тебя, как только ты перешагнешь порог кафеса». Она почти не помнит тот день, когда за ней захлопнулись тяжелые двери, а затем раздался лязг железных решеток. Иногда ей снится его лицо – невольного палача, обуреваемого жаждой жизни, хоть какой-нибудь, но жизни… Но он не боится её. Не боялся ранее, не боится и сейчас. Он узнает её сразу, стоит ей бессильно опуститься на ковер возле его ног. - Кёсем, - произносит он полувопросительно-полуутвердительно, - ты нашла ту птицу? Ответом ему становится кривая усмешка и судорожный, похожий на кашель смех. И тогда он поднимает её с колен и, держа за руки, смеется вместе с ней. Проходит очень много времени, прежде чем она рассказывает ему о смерти матери и сестры. *** Ему снится смерть Ахмеда; это она знает наверняка. В такие ночи он не узнает её, хватает за руки и говорит, что надо бежать, что брат скоро восстанет из могилы и убьет их обоих. В такие ночи она вспоминает его прощание с Ахмедом и только тогда может плакать на его плече, пока он не успокаивается и не спрашивает, не рассвело ли. В такие ночи он не понимает, что она почти не ложится. Иногда он зовет во сне мать. Он пытается что-то ей сказать, что он не виноват, он не хотел никого убивать, это все Пинхан, нет, молчи, оставь меня… Тогда она кладет его голову себе на колени и начинает тихо напевать колыбельную, которую пела своим детям, и вскоре он забывается сном, а она вновь остается наедине с кошмарами. - Расскажи мне про Пинхана, - просит она однажды, перебирая на полу драгоценные камни: чего-чего, а золота и драгоценностей здесь всегда в достатке, а воды никогда не хватает… Он чешет за ухом, а потом испуганно озирается, и её осеняет: - Он здесь, да? Он всегда с тобой? Его голос звучит сипло и приглушенно, когда он наконец отвечает, подтянув колени к груди: - Нет, он ушёл… Ушёл уже давно. Брат, брат его прогнал… Кёсем, - снова заполошно шепчет он, - это не я их убил, это всё Пинхан, он говорил, что за мной придут палачи, что меня убьют, что я должен убивать, пока не убили меня, а я не хотел, он меня заставил, я не убийца… - Ты не убийца, - она смотрит на него снизу вверх; когда-то давно он был ещё совсем маленьким и смотрел на неё так, ища веселья и тепла, а теперь она просит у него холодного успокоения. – Ты Мустафа, младший брат покойного султана Ахмеда. Ахмед защитил тебя, не позволил стать убийцей, ты помнишь это? За тобой не придут больше, никто не убьёт тебя. - Я знаю, - неожиданно спокойно отвечает он ей, глядя в глаза впервые осмысленным, понимающим взглядом. – Тогда я ждал, что за мной придут. Но пришла ты. А после тебя никогда ничего плохого не случается. Ты никогда не даешь плохому случиться. После таких слов ей хочется убить его, но ещё больше – саму себя. *** Вскоре это надоедает. Конечно, этого следовало ожидать: зрителям, жаждущим крови, когда-нибудь обязательно наскучит смотреть, как раненый лев обнюхивает брошенную к нему в клетку газель, и они просто убьют этого льва и отправят другого пожрать несчастное животное. Однажды его забирают из кафеса по приказу султана Искендера, а возвращают только вечером. Его глаза бегают по покоям, не задерживаясь ни на чем дольше, чем на секунду, а потом он быстрыми шагами приближается к ней и подносит руку к её лицу, но не касается, словно что-то мешает его пальцам дотронуться до его лица. - Кёсем, - шепчет он, улыбаясь еще более безумно, чем обычно, и впервые ей становится по-настоящему страшно рядом с ним. – Сокровище моего брата-Повелителя… - Мустафа, - пытается окликнуть она его, но он словно ничего не слышит: - Если бы кто-то другой только коснулся тебя, его бы ждала казнь, ведь поэтому брат хотел казнить дядю? Он возжелал тебя, а ты всегда была верна брату… - Мустафа, зачем?.. – непонимающе спрашивает она, хватая его за руку, и тотчас спохватывается. – Да ты горишь! Он падает на кровать, содрогаясь в безумном, истерическом хохоте, мотая головой из стороны в сторону. - Они убили меня, Кёсем, убили. Меня напоили чем-то, я услышал, они взяли это из запасов моей Валиде… Я скоро умру, совсем скоро. Валиде никогда не хранила ничего хорошего, она хотела забрать у меня Пинхана, а теперь заберут тебя… Она тотчас бросается к нему, проклиная Халиме, даже после смерти делающую только хуже, в особенности собственному сыну. О да, с Искендера станется опоить его чем-то непонятным, даже не проверив действие, - и все ради мести ей, за то, что когда-то не стала его… Она старается не думать о том, что произойдет с ней, если он умрет, во что она тогда превратится, ожидая, когда же Азраил заберет и её… - Мустафа, посмотри на меня! Скажи, что с тобой, что? Его лицо покрыто испариной, он кусает губы и мечется по постели: - Жар, жар, повсюду жар… Кёсем, они сожгут меня, сожгут заживо, я умираю… Она хватается за его кафтан, силясь разорвать ткань, локоть случайно задевает бедро… - Ты не умрешь, - голос звучит неожиданно жёстко, хотя хочется сорваться в истерический хохот. Ну, Халиме, истинно порождение шайтана, вот так придумала… И радость, и облегчение от того, что слуги Искендера даже не подумали о том, что Халиме могла хранить что-то, кроме яда, и неожиданная тяжесть осознания того, что предстоит сделать, и понимание, что все равно медлить нельзя… - Ты доверяешь мне, Мустафа? Ты веришь, что я помогу тебе? Он, кажется, уже и не слышит ничего, только криво улыбается, дрожа всем телом, и ей уже не нужно его согласие, разрешение, доверие… Она не знает, что руководит ей, отчаяние ли, обреченность, а, может, внезапно вспыхнувшая надежда хотя бы на крохотный лучик света… Разве мог бы султан Искендер себе представить, насколько сильно Халиме желала, чтобы её сын, будущий падишах, продолжил свой род… *** Теперь в кафесе больше не холодно. Воды по-прежнему хватает ненадолго, особенно сейчас, когда она и ест, и пьет за двоих. Он почти не прикасается к ней, лишь исподтишка наблюдает с блаженной полуулыбкой и расставляет свои галеры в окружении золотых монет и драгоценных камней. Ахмед так и не научил его вырезать корабли, но ему вполне хватает уже готовых, на которых он может перекрашивать флаги, паруса, расставлять камни, подобно воинам, рассказывать ей, что он мог бы сделать, будь у него больше галер и воинов. Она знает: он говорит это не ей. Так вёл себя когда-то Ахмед, когда узнал, что она вновь ждёт ребёнка и, возможно, родит ему ещё одного шехзаде. Ей по-прежнему снятся кошмары, как и ему. Однако теперь кафес наполнен не отчаянием и безысходностью, а осознанием того, что жизнь не закончена, она продолжается, как продолжается и борьба – где-то там, за пределами кафеса, о чем они даже и не подозревают. Весть о том, что султан Искендер погиб в походе, приходит точно в день родов. За повитухой посылать не разрешено, впрочем, ей, родившей восьмерых шехзаде и султанш, это и не требуется. Он не помогает, но и не мешает, молча сидя на тахте за чтением книги. Лишь много позже, когда она прижимает к себе маленькое тёплое тельце, он садится на кровать и осторожно гладит её по щеке. - Это самое прекрасное зрелище, которое я когда-либо видел, - говорит он, и, хотя в его глазах всё ещё мелькают огоньки безумия, но прикосновения говорят сами за себя. Шехзаде нарекают Ахмедом, и тот, смешно причмокнув губами во сне, цепляется ручкой за отросшие волосы отца. – Спи, Кёсем… - раздаётся в тишине кафеса. - Рассвет ещё нескоро…