Тёмная река, туманные берега

За окнами завывала первая зимняя вьюга. Ветер поминутно менял направление, и снег, крупный и колкий, как крупа, вихрился причудливыми, но мрачными колоннами. «В такую-то круговерть и нос на улицу страшно сунуть», — мысленно передёрнул плечами Афанасий и подумал о князе Невском. Тот приехал во втором часу. Барин к тому времени уже успел отпустить секретаря, ежедневно, кроме воскресенья, к шести часам являвшегося к нему с докладом и корреспонденцией, а распоряжаться по поводу своего кушанья не спешил — всё читал бумаги, которые попросил ему оставить. Афанасий, проходясь метёлкой от пыли по его книгам и вещицам на полках, дважды — с отступом времени, разумеется, — спросил, не пора ли подавать, и оба раза получил ответ: «Потом». На втором в голосе Михаила Ивановича зазвучала глухая, натянутая досада — верный признак, что на третий раз велит пойти вон. Не смея ему больше докучать, Афанасий докончил уборку молча и удалился, но дров к печке всё-таки натаскал и, растопив, оставил их прогорать. Уголья будут тлеть до ночи — когда б барин ни вспомнил о еде, легко будет прибавить жару, подкинув ещё щепы и поленьев. А пока не помешает счистить снег с крыльца — вон как полдня сыпало… Он смахивал с каменной лестницы пышный снежный пух, порою останавливаясь и прислушиваясь к приоткрытым дверям, — не звонит ли барин в колокольчик? Тогда-то и показалась карета князя Невского. Принимать Петра Петровича барин не велел: к нему полагалось пускать лишь секретаря, князя Брагинского и Ярослава Юрьевича Часова, о котором Михаил Иванович распорядился в первый же день, как Афанасий сделался у него камердинером, и приказал выучить имя сего гостя наизусть. Для всех остальных посетителей барин теперь был занят. Но когда Пётр Петрович попросил, Афанасий всё же пошёл доложить. Измышление у него было простое: секретарь является постоянно, но приносит одни бумаги и нудные деловые вести; беседы с князем Брагинским доставляют барину удовольствие, но тот занят службой и заходит нечасто; желанный гость Ярослав Юрьевич, хоть и развлёк Михаила Ивановича на неделю вперёд, приехал за все годы лишь раз. Как знать, — может, в барине взыграет скука, и он решит-таки принять визитёра? Открыв двери хозяйской опочивальни, Афанасий застыл на пороге: утомившись читать, Михаил Иванович, кажется, прервался и откинулся на подушки, чтобы перевести дух, да так и задремал с бумагою в руке. Звука дверей и то не услышал, хотя обыкновенно тотчас обращал взгляд в сторону шума. Аккуратно затворив, Афанасий вернулся к Петру Петровичу и спросил, будет ли тот дожидаться, пока барин проснётся. Тот посмотрел на часы, нахмурил брови точно так, как хмурился в былые годы Михаил Иванович, когда спешил, но — согласился. Афанасий подал ему чаю. Пить чай за столиком, как это делал барин, когда был здоров, Пётр Петрович не стал, а взял полную чашку в руки и переместился в холл. Афанасий не сразу его заметил — князь подошёл очень тихо и остановился в дверях, слегка прислонившись к одной из них плечом. По улице после короткого затишья вновь гулял ветер, а Пётр Петрович был в одном только мундире, но ему это, кажется, не мешало — не обращая никакого внимания на то, что ветер бьёт ему в лицо и сбивает кудри набок, он отпил из чашки и спросил: «А что, любезный, часто князь так засыпает?» «Когда как», — подумав, ответил Афанасий. — «Иногда обедают-с и читают… Но чаще спят. Слабы ещё». «Слабы», — эхом повторил Пётр Петрович и приподнял уголки губ в слабой ухмылке: — «Ну-с, ежели ещё «слабы», будем дальше отстраивать». Куда он собирался дальше ехать — к генерал-губернатору или уже в Питер? Ведь что-то говорил, точно говорил… Но Афанасий не запомнил. Слишком он тогда переживал, что его затея стоила князю порядочного времени, а ничего не принесла. «Авось поворотит, ежели недалеко отъехал», — подумал он. Князь Невский ему нравился. Несмотря на то, что воплощал собою Санкт-Петербург — самую столицу! — с маленьким человеком вроде него он держался очень просто и приветливо. Да и к Михаилу Ивановичу, хоть тот его открыто отсекал, питал, кажется, самые дружеские чувства… Всё время справлялся о здравии, посылал по праздникам шоколад и британский мармелад. Чем он барину не угодил, Афанасий представить не мог, а потому Петра Петровича про себя жалел. Барин-то его снова не принял. Проснулся в прескверном настроении, и, когда Афанасий доложил насчёт князя, скривился: «То-то я смотрю — мне не продохнуть стало». Обругал, что он вообще взялся о Петре Петровиче докладывать, и велел того спровадить, покуда его не разбила мигрень. Невский отказ прочёл по его повинной физиономии — Афанасий рта не успел раскрыть, как серые глаза подёрнулись смиренной печалью. «Нет?», — не столько спросил, сколько констатировал Пётр Петрович. «Дурно себя чувствуют», — честно сказал Афанасий вместо набившего оскомину «заняты-с». С души как будто бы камень свалился: барин почему-то всегда отговаривался занятостью, а ему страсть как стыдно было так явно лгать. Да и неясно, зачем. Все визитёры знали, кто Михаил Иванович такой и как пострадал от пожара — разве б не поняли, почему он не имеет желания беседовать? Облегчение подтолкнуло его продолжить бунт, и он посоветовал: «Вы, вашсиятельство, в воскресный день попробуйте. По воскресеньям к ним секретарь не ходит». По воскресеньям барин мается скукой больше обыкновенного. «Не знаю, смогу ли себе в ближайшее время позволить такую поездку…» — пробормотал Пётр Петрович, вновь сверяясь с часами, но, подняв голову, улыбнулся: — «Однако благодарю за совет». Улыбка у него была хорошая. Добрая и ничуть не деланная — уж Афанасий-то, сопровождая барина, насмотрелся, как люди улыбаться могут. Меньше всего ему хотелось, чтоб этот любезный юноша застрял где-нибудь на занесённой снегом дороге и мёрз, когда выгорит в карете печка. Вьюга-то заметала что склочная дворничиха на Гороховой улице, куда барин раньше ездил в гости к Разумовским. Афанасий подивился сам себе — к чему он эту бабу вспомнил? — и понадеялся, что та благополучно пережила французское нашествие. Хоть и дура, а жалко будет, ежели не пережила… Размышляя так, он хотел задвинуть шторы, но только взялся за шнур, — из-за спины раздался голос барина: — Оставь. Надоело уже на гардины смотреть. Афанасий развернулся к хозяйской постели лицом и склонил голову в поклоне: — Как будет угодно. По лицу Михаила Ивановича пробежала тень. — На своих двоих угодно, — буркнул он. Афанасий потупил глаза. Что он мог сказать? Барин не ходил уж восемь лет. В первые годы это никого не заботило — на Михаиле Ивановиче после пожара живого места не осталось, и самое то, что он ещё жив и дышит, казалось подлинным чудом. Но время шло, наводнившие город рабочие трудились, возвращая Москве былую красу, кошмарные следы войны и разорения медленно, но верно исчезали, а вместе с ними сходили раны и ожоги у князя Москворецкого, связанного с древней столицей нерушимой таинственной связью. И чем сноснее он выглядел, тем нетерпимее относился к своему недугу. Упорно принуждал себя как можно больше делать самостоятельно и просидел однажды полдня над остывшей тарелкой потому, что кормить себя запретил, а сам совладать с прибором толком не мог — рука у него дрожала, и, не удержав ложку ровно, он то и дело непроизвольно выплёскивал бульон обратно. Столь вредное самоуправство прекратил кстати явившийся с визитом князь Брагинский. О чём они говорили, Афанасий не знал — князь, ласково глядя на Михаила Ивановича, велел унести остывшее и подать горячее, — но после того внушения барин кормление принимал безропотно. Однако и дальше непрестанно пробовал писать и вставать — приподниматься, подниматься на локтях, садиться… Получалось из рук вон плохо, отчего Михаил Иванович непрестанно сердился. Угодить ему становилось чрезвычайно трудно: серчая, барин становился особенно придирчив и часто, вспыхнув, круто изменял недавно отданное приказание, порою на прямо противоположное. Он и теперь резковато вздохнул и захлопнул журнал, который взялся читать не более четверти часа назад. — Убери, — Михаил Иванович подвинул тонкую книжицу ближе к краю кровати и откинулся на подушки, благодаря нагромождению которых днём мог лежать полусидя. — Темно. Афанасий забрал журнал и отнёс его на стол. О том, чтобы принести светильник или подсвечник, он даже не заикался — барин и раньше не слишком жаловал чтение под скупым светом дрожащего и качающегося на фитиле огня, а уж после приключившейся с ним беды и подавно. Михаил Иванович, переставши обращать на него внимание, уставил глаза на светлый прямоугольник окна, в котором посреди иссиня-серого, сумеречного сада ярился белый снежный вихрь. Афанасий, помедлив, спросил в третий раз за день: — Изволите обедать? Барин встрепенулся и, сведя на мгновение брови, пробормотал: — Да, да… — и снова обратился в какие-то свои думы. Какие, Афанасий даже задумываться не стал и направился на кухню. Москва, украдкой проводив камердинера взглядом, вновь уставил глаза в окно, силясь разглядеть хоть что-нибудь. Всё тщетно — он видел лишь размытый, грязно-серый прямоугольник на фоне тёмно-серой стены. От собственной немощи хотелось взвыть — никогда он не отстраивался так долго, как теперь! В былые времена горел чаще, а отстраивали быстрее — долго ли срубы поставить? Как Пётр Алексеевич запретил строиться деревом из-за частых пожаров, а камнем из-за Петербурга, недужил дольше, но ведь ходил, верхом ездил, с Лизаветой играл! А нынче что старик древний — тощий, словно курёнок, без Афанасия и привстать толком не может, дальше протянутой руки едва видит, шёпота и бормотания не слышит, пищи на вкус почти не различает, долгой мысли, не закашлявшись, высказать не сумеет… Бессилие и отупение человеческого тела стократно обостряло ему чувства воплощения. Он едва мог смирно сидеть и слушать секретаря из-за того, что ощущал в себе разрушения — немногие нетронутые и десятки, разбережённые строителями. Беспокойно спал, бесконечно пробегая помутневшим разумом по лабиринтам снов и мыслей, что принадлежали не ему, а его жителям. Каждой частицей тела и души испытывал, если на его земле появлялись гости. Перемещение Ивана чувствовалось как возвращение в натопленный, уютный дом с мороза — его разом обнимало теплом и благоговейным покоем. Соседство Нижнего Новгорода на фоне России выделялось не в пример слабее, но тоже было приятно — Ярослав, прямой, надёжный и верный, как крепостная стена, и ощущался так же. Приезд Петербурга напоминал проход бури. Дух столицы во всём её блеске и мощи тревожил его оголённые чувства лишь немногим слабее, чем Ванин: сгущался на околице тяжело и неотвратимо, как туча грозовая, а потом, как он ни силился отвлечься и не обращать внимания, накатывал высокими ветровыми волнами. Сам выгоревший и потухший, Михаил захлёбывался присутствием Петра и ничего так не хотел, как чтоб тот завершил инспекцию восстановительных работ и уехал восвояси как можно скорее. Питер же, напротив, всё норовил встретиться. Чёрта с два! Меж ними нет ни единого вопроса, который требует непременного разговора с глазу на глаз. Всё можно присовокупить к обозрению, которое Петербург присылает на неделе после поездки — уж кто-кто, а Петруша должен знать, что его писем секретари и помощники воплощений не читают, а передают, не вскрывая, сразу адресатам. А взглядов доглядающих и расспросов покровительственных ему после чумы с лихвою хватило. Ведь что учинил — о состоянии справлялся прилюдно, стул для него при первой встрече подвинул! А где царский любимец печётся, там, само собой, и всему двору дело есть. Нигде во дворце покоя не было, а уж как подолами по гостинным разнесли, что он был страшно болен… За развернувшийся цирк до сих пор было обидно. Нет уж! За инспекции спасибо, а за остальное благодарен покорно — без благодетелей о себе в состояньи позаботиться. У него камердинер имеется. Тот самый, за которого ему Питер выговор устроил, что тайну кому попало раскрыл. Перебрав все последние обиды на Петербург, Москва совсем помрачнел и отвернулся от окна. Мог бы — повернулся б на бок, но так чересчур быстро затекало тело. Придётся лежать на спине. Впрочем, какая разница — всё равно он ни там, ни там в сумерках ничего толком не видит… Михаил перевёл взгляд от стены к балдахину над кроватью, и вдруг словно бы провалился в волны прогретых солнцем цветущих трав — как когда-то давно, когда Юрий Долгорукий его ещё не забрал, и он, не зная собственной сути, жил в Кучково как обычный мальчишка и часто оставался для полуденного отдыха прямо на лугу. Рос он в сравненьи с крестьянскими детьми так медленно, что про него шептались, будто его русалка подкинула, но потому и не боялись оставлять в полдень у самого поля — на что полуденице русалочий подкидыш… А он купался в цветущем море, и травы, будто живые, клонились к нему и прикрывали голову от палящего зноя, овевали лицо, даже если не было ветерка, а юркие полевые птички, обыкновенно пугливые и держащиеся от человека подальше, вспархивали ему на руки едва не по полдюжине и диво как хорошо чирикали. Москва растянул губы в улыбке. Этакую метаморфозу с его ощущеньями только Россия и мог сотворить. Он повернул голову к двери и увидел, что та и в самом деле открывается. Движение он уже мог различить и вдали. — Сердце моё, спишь, что ли? — спросил с порога Иван, смутившись мрака. — Не сплю! — отозвался Михаил. — Да что ж это, тебе Афанасий никакого света не оставил? — удивился Россия, заходя внутрь. — Я сам не велел, — возразил Москва. — Не по себе мне, когда лампа горит, а поблизости никого нет. Случись что, сам потушить не сумею, а пока Афанасий дойдёт… — Полноте, — с добродушной мягкостью прервал его Иван. — Что с лампою может случиться там, где никто не ходит и ветра никакого нет? Михаил смолк, не зная, что возразить в ответ, но и соглашаться не желая. Россия, подхватив со стола лампу, устроил её на прикроватном столике. Стоило ему подойти так близко, Москва удивлённо спросил: — Что это ты в полушубке? Иван обыкновенно заходил к нему, отдав шубу камердинеру. — Сейчас узнаешь, — пообещал Ваня и, сунув руку в карман, извлёк коробок спичек. Покосился на него, чуть отодвинул столик от постели и зажёг, наконец, масляный светильник. — Так-то лучше! — он убрал коробок и принялся ослаблять туго завязанный на талии пояс. — Так вот, Миша: расположение твоё мне не нравится. — Раньше любо было, — хмыкнул Москва, — а нынче что? Путей через меня слишком много? Ваня усмехнулся игре слов. — Путей ровно столько, сколько нужно, — заверил он. — А вот что ты тоскуешь целыми днями, скверно. Посему… Он неожиданно запустил обе руки за пазуху и жестом фокусника вытащил… щенка. — Держи-ка, — пушистое светлое тельце опустилось ему на колени. — Батюшки! — щенок, кажется, до того впечатлился перемещением вместе с Россией сквозь пространство, что (не иначе как на радостях, что сие пережил) полез его облизывать, и Михаилу пришлось одёрнуть руку. — Что за ловелас, всего излобызал! — Нравится? — улыбнулся Ваня. — Спрашиваешь! — фыркнул Москва и подхватил щенка под мышки, чтоб тот перестал суетиться и его, присмиревшего, можно было рассмотреть. Щенок недоуменно прижал ушки. — В заводском посёлке его приметил, — рассказал Россия. — Я Златоустовский завод смотрел, Александр Павлович им очень интересуется… А там — он. — Так ты — гость уральский! — хмыкнул Москва и, насколько мог, приподнял щенка ещё. — Ну-ка, давай друг на друга поглядим… Щенок болтнул лапами в воздухе, и Михаил поспешил его опустить, пока не уронил. — Ишь какой! Пухленький, а морда с лапами чисто волчьи! Щенок отреагировал на его слова тем, что сызнова поставил уши торчком. — Ты смотри-ка, — улыбнулся Россия, — слушает, да внимательно! Москва с довольством угукнул. Иван украдкой перевёл взгляд со щенка на него. Решение подарить Мише собаку — спонтанное, почти безрассудное, — обернулось успехом: глаза его первопрестольной столицы, прежде уставшие и потухшие, единственно и разгоравшиеся какой-то жизнью, когда Михаил сердился и жаловался на самого себя, что не может ничего прилично управить, засияли интересом и приязнью. — Серым пока побудешь, — объявил Москва щенку. — Потом тебе какое-нибудь приличное имя придумаю.