Тёмная река, туманные берега

*историческая справка, рекомендуемая,

но не обязательная к прочтению*

1. Москва как точка сборки некогда разделённых русских земель была в глазах людей XIX в. священна. Её занятие французами стало для общества огромным ударом. Наполеоновские войска сыпали соль на рану, разграбляя церковные ценности, оскверняя московские святыни устроением в них конюшен и офицерских квартир. Особенную тревогу у москвичей, а вслед за ними и всей страны, вызывала судьба колокольни Ивана Великого. С этой древней колокольней со звонницей было связано сразу два верования: считалось, что пока над колокольней возвышается позолоченный железный крест, установленный при царевне Софье Алексеевне, город не покорится врагу; а пока стоит сама колокольня, будет стоять и Москва, а с Москвой — вся Россия. Наполеон, возможно, был осведомлён об этих легендах, потому что одним из первых его распоряжений в Первопрестольной было снять крест и увезти его во Францию — он планировал установить его над Домом инвалидов в Париже. Когда же пришлось отступать из города, Наполеон приказал заминировать колокольню вместе с Грановитой палатой, Арсеналом и башнями Московского кремля. Взрыв уничтожил Успенскую звонницу и Филаретову пристройку до основания. Колокольня, хоть и получила большую трещину в верхнем ярусе, устояла, чем вселила большую надежду в жителей окрестных сёл и деревень, бросившихся после отхода Наполеона её проверить. Но крест пропал. Ходили слухи, что французы при отступлении вывезли его и затопили в каком-то озере. Многие французские военные поддерживали эту легенду и даже рассказывали об этом предприятии в своих мемуарах. Однако крест захваченной, но непокорённой первопрестольной столицы нашёлся 5 марта 1813 г. сломанным под талым снегом возле Успенского собора, был восстановлен и с большим почётом возвращён на место. Колокольня стала одним из первых зданий, с которого началась реставрация Москвы. 2. Новгородское ополчение прикрывало в 1812 г. столицу, затем освобождало Полоцк, территорию современной Витебской области и Пруссию, где разгромило крупную французскую группировку в Данциге. Было распущено в конце января 1814 г. и вернулось в родную губернию в июне. Нижегородское ополчение принимало участие в освобождении Польши, Дрездена, Магдебурга и ряда других немецких городов и крепостей. Его служба окончилась после того, как Александр I издал в конце октября 1814 г. указ о роспуске ополчения. Путь домой, как и в случае новгородцев, занял около полугода — последние части вернулись весной 1815 г. 3. Венский конгресс определял устройство Европы после наполеоновских войн и проходил в Вене с сентября 1814 по июнь 1815 г. под председательством австрийского дипломата графа Меттерниха. В конгрессе участвовали представители всех европейских государств, кроме Османской империи. Россию представлял лично Александр I и крупнейшие российские дипломаты того времени: будущие министры иностранных дел Нессельроде и Каподистрия, граф Разумовский и др.

*конец справки*

1814. Тень Москвы

Хмурое серое небо чуть посветлело, и на землю, до степенного медленно в отсутствие ветра, стали опускаться первые хлопья снега. Санкт-Петербург пыхнул трубкой и выпустил в стылый воздух густое облако дыма. Ему нравилась эта галерея. Отсюда открывался прекрасный вид на венский Альтштадт — тёмные громады готических соборов и церквей, россыпи острых шпилей и высоких печных труб на узких, древних улицах, — и притом здесь было тихо. Открытый всем ветрам и промозглой сырости балкон мало привлекал придворных, да и пейзаж, погружённый в серо-чёрную хмурь, не слишком радовал взор. Петру холод не мешал: в его пределах поздняя осень бывала и холоднее из-за свирепых балтийских ветров. А пасмурная, тёмная Вена ему, пожалуй, даже нравилась. Во всяком случае, была много симпатичнее разряженной в яркие шелка и бриллианты старой интриганки, с которой ему день ото дня приходилось иметь дело. Они были разными, как день и ночь; не будь Леони Фриш воплощением австрийской столицы, Петербург не захотел б и не стал искать с нею общего языка. Но Австрия — консервативная, не слишком сильная в военном отношении, а потому договороспособная и достаточно предсказуемая, — была хорошим противовесом взрывной, воинственной Пруссии, а это было куда важнее личности её столицы. Теперь их позиции сближало то, что они оба, хоть и по разным причинам, не желали полного удаления Франции из пантеона великих держав, как того требовали Лондон и Берлин. Пётр разделял мнение Александра Павловича: нельзя нарушать хрупкого баланса меж европейскими игроками. Убери из уравнения Францию, чрезмерно нагла станет Пруссия, возрастут амбиции Великобритании и Австрии, и прежде доставлявшие много хлопот, и им трудно будет что-либо противопоставить. Не для того российская армия обагрила Европу кровью до самого Парижа, чтоб через десять, пятнадцать, самое лучшее двадцать лет вспыхнула новая война! Они с государем не могут этого допустить и не допустят. Дурно лишь, что им досталась в сем щепетильном деле столь скользкая союзница. Аппетиты госпожи Фриш не знают границ. Ей надобна Саксония, чтобы та не досталась Пруссии, и Ломбардия с Венецией, дабы уткнуть Франции кинжал в мягкое южное подбрюшье и заставить Париж трижды подумать, с кем он хочет воевать на севере — с нею или с Берлином. Она претендует на польские земли, отторгнутые Бонапартом и не ею освобождённые, и тотчас тянет руки к Балканам. Знает, что вступает на территорию его интересов, и всё равно вмешивается, пользуясь тем, что нужна! Придётся пойти на уступки. Лондон намекнул недавно, что за его спиной Вена обсуждает эти вопросы с ним. Он не должен быть слишком несговорчив, чтобы не проиграть госпожу Фриш сэру Генри. Величина попятного шага, впрочем, обсуждаема; они говорят об этом постоянно. Беседы с Веной похожи на бесконечный полонез — холодный, размеренный танец, в котором пары перекидываются невинными внешне фразами, — только во всех, коими они обмениваются с австрийкой, ощущается двойное дно и потаённый смысл, а в любом вопросе — попытка найти слабину или вызнать больше, чем он готов сообщить. Он, впрочем, держится достойно — у него был отменный учитель. Сказать по правде, учитель сей вовсе не имел намерения его чему-либо учить, однако он постоянно ловит себя на том, что говорит с Веной его ускользающими любезностями и в его манере кружит вокруг да около предмета, ненавязчиво загоняя собеседницу в угол. Не сводя взгляда с далёкого шпиля, Петербург вслепую поймал губами мундштук и затянулся. Сказал б ему кто-нибудь до войны, что однажды он будет благодарен Москве за науку, изрядно б развеселил. Он не привык видеть в Михаиле пример — тот был насмешником, вызовом, нарушителем его спокойствия. Блистал в салонных разговорах, в танцах с дамами, карточных играх в Английском клубе и совершенно не блистал энтузиазмом, получая от него очередное поручение, или прилежанием, отчитываясь об исполненном. Порою Петру казалось, что Москва вовсе ничем не занимается или, во всяком случае, перекладывает изрядную долю обязанностей на подчинённых, ибо отчёты его были прекрасны, а устные доклады — зачастую столь небрежны, словно служба нужна была ему единственно для утоления праздной скуки и подкрепления самомнения вхожестью в высокие кабинеты. Петербург рвано выпустил в воздух белёсый терпкий дым. Получившееся облако почти тотчас истаяло, но несколько мгновений он ещё мог наблюдать близ себя едва различимую, тонкую дымку — почти призрак. Точно так растворился морок, возведённый вокруг себя Михаилом, когда его поглотило пламя. А за прозрачной завесой то тут, то там стал проступать прежде невидимый след московской руки. Опечатанные ящики с секретными документами загромождали столичные помещения, дожидаясь, когда в Первопрестольной появится для них подходящее место, и среди них алели красными печатями те, что содержали бумаги с упоминанием воплощений и предназначались для закрытых архивных залов, охраняемых строже, чем даже бумаги царской фамилии. Ввиду особой секретности принять их в Москве ещё со времён Петра Алексеевича разрешалось лишь Михаилу, — и он, как оказалось, придерживался сего правила столь неукоснительно, что ни одна живая душа теперь не знала ни местонахождения ключей от многочисленных дверей и решёток, ни порядка помещения бумаг на хранение, ни судьбы воплощенческих архивов, имевшихся в городе до пришествия французов. Будто новых архивных документов было мало, корреспонденцию Петра забивали разношёрстные донесения воплощений, составлявших Московскую губернию и писавших в отсутствие Михаила сразу в столицу. Их письма представляли собою не столько отчёты, сколько пёстрый ковёр из жалоб, похвальбы, прошений, а порою и откровенных кляуз друг на друга. В перекрестье чужого многословия было не слишком много смысла, зато ярко проступала вовлечённость Москвы в дела собственной губернии, в труды по снабжению столицы, в попечение об университете и о многих других, не менее важных вещах, — столь широкая, что первое время Петру трудно было поверить, что речь идёт о той же персоне, что была известна ему. Уверившись же, Пётр почувствовал себя уязвлённым: он столько сил и такта тратил, чтобы убедить Москву исполнять свои обязанности как до́лжно, а тот, выходит, попросту валял дурака?! И к чему было это юродливое притворство? Неужели гордыня Михаила столь непомерна, что ему приятней получать выговоры, чем признать, что он в действительности слушает, что ему говорят? Или то была всего лишь очередная насмешка, — вроде уверений, что он для него безотказен? Ощущение, что его держали за идиота, было столь велико, что, будь Михаил в сознании, Петербург бы, пожалуй, поддался порыву выехать в Москву при первой же оказии и лично призвать его к ответу. Но Михаил из-за громадных разрушений пребывал в забытье, и обратить возмущение Пётр мог разве что на самого себя: он-то почему оказался так слеп? Великий Новгород учил его, что как солнце равно светит над добрыми и злыми, а император правит над достойными и недостойными, так и столице надлежит царить над воплощениями иных городов, не различая никакого лица — всем и каждому воздавая по заслугам, милуя и наказывая по поступкам, не обманываясь лестью и наветами. Он мнил, что придерживается сего правила, но чем дольше о том размышлял, тем больше убеждался, что был совершенно несправедлив к Москве. Ведь ежели подумать, всё лежало на поверхности — подписи под бумагами, отчёты… Михаил не отличался рвением в докладах, но и не прятался. Это он, вместо того чтобы быть осмотрительной и внимательной столицей, вёл себя нерассудительно и пристрастно. Недостойно столичного звания. И так — целых сто лет!.. Ежели он хочет полноправно зваться столицей, он обязан незамедлительно исправиться. Но прежде — сделать так, чтоб Москва пришёл в себя. Зажав трубку в зубах, Петербург вынул из кармашка маленькие часики на серебрянной цепочке и откинул большим пальцем крышку. Минутная стрелка подползала к двенадцати. Дядя вот уже почти час на аудиенции с государем. Можно рассчитывать, что он скоро освободится. Пётр не ошибся: через какое-то время сбоку произошло движение. Чуть повернув лицо в сторону, он вынул трубку изо рта и склонил голову в почтительном кивке. Великий Новгород вернул кивок, приветствуя его не столько как город столицу, сколько как наставник повзрослевшего ученика. С конца прошлого столетия это случалось лишь наедине — при других Любомир Святославович почитал неприличным не кланяться ему, как того требовал этикет. Тон его, впрочем, оставался тоном доброго дядюшки, каковым он был для него после кончины отца. — Государь сказал, что ты часто бываешь здесь. — Да. Тут можно отдохнуть душой и сердцем, не слишком расслабляя ум, — подтвердил Петербург и, бросив мимолётный взгляд на высокие шпили, вновь поднял глаза на Любомира Святославовича. — Как добрались? Вопрос чрезвычайно его волновал. Новгородское ополчение было отпущено домой ещё в январе и уж летом должно было прибыть домой, но дядюшка тронулся в путь много позже — когда проводил из лагеря последнего солдата и отбыл все почести, какие ему желал оказать в честь освобождения Данциг. И даже так он уж мог подъезжать к своей губернии или, на худой конец, к границе, но вместо Польши завернул по его просьбе в Австрию. Великий Новгород усмехнулся: — Добрался не без приключений!.. Но всякая дорога, ведущая к дому, стоит того, чтоб по ней ехать, так что я спокоен. — Я, право, рад, что вы так настроены, — заметил Петербург и, выдержав короткую паузу, сообщил: — Я вынужден буду вновь вас задержать. — Неужто, имея в Вене Александра Павловича, ты нуждаешься в дополнительных дипломатах? — добродушно подначил Великий Новгород. Приложившийся к трубке Пётр приподнял уголки губ и ответил, выпуская в стылое венское небо новую струйку дыма: — Вы сами знаете: наш Ангел способен заменить собою весь дипломатический корпус. Улыбка померкла, и он продолжил серьёзнее: — Переговоры идут трудно. Боюсь, даже с талантами Александра Павловича мы не покончим с ними до весны. Я не могу сейчас вернуться в Россию и посвятить себя нашим домашним делам, — заметил он и указал концом трубки на Альтштадт: — Здесь кипит последняя битва этой проклятой войны. Военная победа нынче ничего не стоит, если не отлита в чернилах. Любомир Святославович смерил Вену хмурым взглядом. — Вместе с тем, — добавил Пётр, — я не могу и не имею права пустить внутренние вопросы на самотёк. Потому-то мне и нужны вы. — Что от меня требуется? — спросил дядя. — Поехать в Москву. Любомир Святославович удивлённо поднял на него глаза — он явно ожидал поручения иного характера, или, во всяком случае, не ждал такого. — Известно ли вам, сколь серьёзно пострадала наша первопрестольная столица? — осведомился Пётр. — До меня доходили лишь противоречивые слухи, — ответил Любомир Святославович, не сводя с него взгляда, с каждым мгновением становящегося всё более пытливым. Петербург догадывался, о чём тот думает. Прежде он звал Москву исключительно по имени, а если и употреблял в речи его столичное звание, то единственно со словом «древняя», дабы подчеркнуть, что то давно в прошлом. Слышать от него «первопрестольная» Новгород не привык. Что ж, пусть свыкается. Он осознал, сколь глубоко ошибался, в первоначальные недели французского вторжения, — наблюдая, как имя Москвы отзывается в народе набатом, как строки императорского воззвания становятся на его глазах реальностью, и люди в самом деле текут к Первопрестольной, подобно крови к сердцу, и бьются с ним в унисон, замедляя и задерживая армию, казавшуюся неостановимой. Даже падением своим Москва привела души и умы в такое движение, что от переполнявших столичное общество чувств у него бегали по коже мурашки, а кончики пальцев ещё долго покалывало людскою тягою взять в руки саблю иль ружьё! Сие было выше рационального понимания и неисповедимо выше столичного статуса как такового. Жаль, что он понял это так поздно — теперь и это требует исправления… Государь сказал недавно, что намерен перед всем светом ознаменовать заслуги Москвы. Он, как действительная столица, обязан сделать то же самое в среде воплощений и вернуть Михаилу почёт и уважение, которых он, не без его невежества и ревности, оказался лишён. Не заостряя внимания на сказанном, — будто, назвав Москву «первопрестольной столицей», не произнёс ничего экстраординарного, — Петербург уточнил: — По оценкам комиссии о строении, выгорело около трёх четвертей Москвы. Великий Новгород, покачав головой, оперся рукою о перила: — Да уж… Не такого мы ждали, когда Ростопчин обещал диверсии. — Никто сего не ждал, — заметил Пётр. — В дело вмешался ветер. Любомир Святославович помолчал. — Теперь, по крайней мере, ясно, почему от Москвы второй год ни слуху ни духу. С такими ожогами пера в руки не возьмёшь. — Положенье много хуже, — сообщил Петербург. — Михаил Иванович так и не очнулся. — Господи, помилуй, — вырвалось у Новгорода. Развернувшись к Петру, он уточнил: — Это доподлинно известно? Сведения не могли устареть? — Увы, — подтвердил Петербург. — Россия посещает его каждый день. Вчера вечером всё оставалось по-прежнему. Последнее он сказал наугад: Иван, переместившись дважды за короткое время в пространстве, лишь молча покачал головой. Заглянув в его печальное, бесконечно уставшее лицо, Пётр не посмел задавать вопросов — всё и без того было ясно. Новгород, помолчав, хмыкнул: — Не припомню за Москвой столь долгого восстановления. Обыкновенно он объявлялся много раньше… Хотя сгорал, бывало, горче! — Да-да, я помню, — кивнул Пётр, — вы рассказывали… Потому я и хочу, чтобы вы съездили в Москву. От всех былых пожаров этот отличает то, что большинство москвичей оставило город и до сих пор не вернулось. Комиссия уверяет меня, что всё дело в трудностях строительства. Дескать, людей задерживает необходимость согласовывать прожект дома с общим городским планом и строить в камне. — Камень действительно дорог, — заметил Любомир Святославович. Петербург коротко затянулся и резко выдохнул вместе с дымом: — Понимаю. Но ведь Александр Павлович выделил для того субсидии. Отчего комиссия так дурно осваивает деньги? Отчего не разъясняет погорельцам надлежащим образом, какой прожект получит разрешение? Здесь не может не быть какого-то упущения. Ежели б всё исполнялось должным образом, восстановление города не протекало бы столь медленно, не находите? Новгород, задумчиво подняв глаза к небу, кивнул. — Пожалуй. Пётр шагнул к нему ближе. — Любомир Святославович, прошу вас, проведите инспекцию. Я не знаю никого, кто бы смыслил в финансах и коммерции так же хорошо, как вы, и притом заслуживал полного доверия. Вас никому не сбить с толку, и вам не составит труда разобраться в отчётах и выявить, что препятствует скорейшему возвращению людей. Я выпишу вам подорожную и все необходимые бумаги. Пётр помолчал. — Мы обязаны сделать всё, что в наших силах, дабы Михаил Иванович пришёл в чувства. Я не знаю, приближает ли его каждый день забытья к гибели, — помедлив, продолжил он, — или всего лишь отдаляет от возвращения в строй. Но в чём я абсолютно уверен, так это в том, что после того, что Москва сделал для России и всех нас, каждый миг его летаргии — преступление. На балконе воцарилась тишина — густая и мрачная, как туман над Невой. Любомир Святославович покосился на воспитанника и подумал, что за какой-то век тот вырос много больше, чем иные успевают за полтысячелетия. Он помнил, как, обыскав бесчисленное множество кустов и кочек на топях, наконец передал в руки очарованного Петра Алексеевича живое воплощение его нового города — сущую кроху, всего и ростом, что царю от локтя до запястья, — а теперь тот был сильным и статным мужчиной. Властный разворот плеч, гордый профиль, стальной взгляд не по годам серьёзных, проницательных глаз, — перед ним стоял уже не названный племянник, но столица. И хоть столица эта уговаривала его съездить в Москву так усердно, словно он может отказаться и отправиться после долгого похода восвояси, он не видел возможным ответить иначе, чем… — Я выдвинусь на рассвете.

***

Ресторация гудела, как улей: гул множества голосов сливался со звоном приборов и бокалов, топотом официантов по дощатому полу, покриками поваров за то и дело распахивавшимися дверьми кухни, смехом дам, развесёлым мотивчиком, который выводили на двух скрипках музыканты на другом конце зала… Нижний Новгород, моргнув, обратил взгляд на улицу. Та, раздроблённая решётчатым окошком на причудливую ромбовидную соту, была тёмной и неуютной. Не слишком Варшава радовалась его присутствию. Ярослав, впрочем, тоже не горел желанием находиться на её земле. Нестерпимо хотелось вернуться в родную губернию. Попрощавшись на последней почтовой станции с человеком, совсем недавно ещё бывшим для него командиром, пронестись во весь опор по широкой дороге — до самых первых своих улиц и дальше. Поклониться на обе стороны Оке и Волге, бросить им на серёжки монеты, какие останутся — саксонские, австрийские, польские… Обнять изо всей мочи брата, поблагодарить его, что присмотрел за домом, пока он гнал французов к Эльбе. Но сперва… Отражение Нижнего Новгорода нахмурилось на него в стекле, — сперва он должен увидеть Москву. Последнее письмо от Михаила пришло неделю или полторы спустя после Бородина — вместе с длинною вереницей обозов. Москва писал, что сдача города — дело решённое, поскольку армии требуется выиграть время. Шутил, что Кремль ради него штурмовать не следует, потому как он не намерен делать французам того же подарка, какой невольно преподнёс в Смуту ляхам, и отбывает с армией под Малоярославец. Сердечно благодарил за принятие нижегородцами его обывателей, профессоров и студентов университета, архивов и почтамта. И наконец, просил изыскать надёжное место для ценного имущества, которое он не мог оставить в городе. В ста пятидесяти обозах лежали древние сокровища и богатейшие собрания Оружейной палаты. Ярослав исполнил его просьбу, хоть это было и непросто — помещений уже отчаянно не хватало. Потом пришло известие о входе французов в Первопрестольную, и на его улицы хлынули потоки добровольцев, желавших записаться в ополчение. Ехали из окрестных деревень и из дальних концов губернии, поодиночке и целыми семьями — отец с взрослым сыном, тесть с зятем, братья от старшего к младшему… Нижний Новгород понимал их всеми фибрами души: ему тоже невыносимо было сидеть на месте, пока враг топчет грязными сапогами улицы Москвы — его первопрестольной столицы, его дорогого и любимого друга. Не будь он скован обязанностями губернского города, первым бы записал своё имя в списках. Он, впрочем, и так нашёл способ поучаствовать — вызвался у генерал-губернатора отвечать за обучение ополченцев. Задача была не из лёгких, а время поджимало. Он занят был учениями с утра до вечера, прерываясь лишь затем, чтобы быстро перебрать предназначенные ему неотложные губернские дела да послать рапорт столице. Спать и то порой оставался в штабе и не бывал дома по несколько дней… Но когда, опережая вести и депеши, поползли слухи о великом пожаре в Москве, он их не пропустил. Заботы и хлопоты отошли на второй план. Его имя в списке добровольцев оказалось две тысячи семьсот шестым. Его счёт к французам был неоплатным. В груди горело такое пламя, что он готов был взять штурмом Париж и, найдя его воплощение, придушить его собственными руками за то, что тот не сделал того же самого с ублюдком Бонапартом… Но государь рассудил иначе. Приказ о роспуске ополчения застал его в Дрездене. Прежде Нижний Новгород негодовал, что оказался приписан к 3-му полку и принуждён оставаться в резерве, в то время как прочие части осаждают Магдебург и Гамбург, а теперь считал себя счастливцем: какой-то месяц, а он уже в Варшаве! Ежели и дальше будет так везти с погодой… Впрочем, что толку загадывать. Что здесь, что дальше к востоку места полноводные, а кое-где и болотистые. Прибавить к тому дожди и оттепели… Дорога может затянуться до весны. Вздохнув, Нижний Новгород повернулся заказать себе кружку пива и замер, охваченный внезапным ощущением родства. В ресторацию вошёл некто из ему подобных, и то был не поляк. Обратившись ко входу, Ярослав поднялся из-за стола и приветственно кивнул, встретившись глазами с усатым офицером от инфантерии. Великий Новгород, — а то был именно он, — пересёк зал и, стянув перчатку, протянул ладонь для рукопожатия: — Князь. — Князь, — эхом поприветствовал его Ярослав и пожал крепкую руку. — Изволите присоединиться? — Охотно, — отозвался Любомир Святославович и, усевшись за стол напротив него, подозвал взмахом официанта. — Возвращаетесь домой? — Да, — откликнулся Нижний Новгород. — И, сказать по правде, удивлён, что вижу вас. Я слышал, ваше ополчение расформировали ещё в начале сего года. — Так и есть, — подтвердил Новгород. — Мои люди вернулись в губернию летом. А я, как видите, задержался — Пётр Петрович вызвал в Вену. — Вот как, — произнёс Ярослав. Он не выносил подобных фраз — бессмысленных пустышек, годящихся лишь на то, чтобы что-то сказать, ничего, в сущности, не говоря, — но промолчать казалось бестактным, а расспрашивать Новгород о его делах со столицей — неуместным. К столику подошёл официант, и Любомир Святославович отвлёкся, чтобы сделать заказ. Польский у него был беглый — где Ярослав с горем пополам доносил, чего хочет, помогая себе жестами и повторяя по-немецки и по-русски, Новгород уверенно перечислял желаемое. Вот уж кто чувствовал себя в польских землях привольно! Покончив с распоряжениями по поводу ужина, Любомир Святославович откинулся на спинку стула и полюбопытствовал: — Вы обязаны передвигаться вместе со своим полком, Ярослав Юрьевич? — Я уже получил увольнение, — ответил Ярослав, — и еду со своими нижегородцами единственно из соображения удобства. Он не имел привычки говорить больше, чем требовалось для ответа на вопрос. Но тон и взгляд Новгорода как будто бы намекали на некий скрытый замысел, а потому он не удержался: — Почто вы интересуетесь? Любомир Святославович усмехнулся себе под нос. — Видите ли, князь… Пётр Петрович дал мне поручение. И думается мне, что нам с вами по пути. Ярослав поднял на него глаза. — Первее дома ведь к Москве поедете? — Любомир Святославович уточнил это с таким пониманием, словно не спрашивал вовсе. Нижний Новгород вскинул брови. — А разве могу иначе?.. Вопрос был риторическим — они оба знали ответ. Торопливо огибая столики, мимо прошёл официант с огромным подносом перепелов. В воздухе соблазнительно пахнуло дичью и печёным картофелем. Новгород, машинально проследив за подносом взглядом, предложил: — Поедемте вместе, князь. Мне, право, ужасно приелось путешествовать в одиночестве. А вам, я уверен, по душе придётся содержанье моей подорожной. Ярослав хмыкнул. Вот так предложенье! Не то чтобы невозможное — меж ними с Новгородом не было вражды, — но неожиданное, ибо не было меж ними и дружбы. Долгое время их связывал лишь Москва, а Любомир Святославович с Михаилом не ладил. Ярослав же, в свою очередь, почитал неправильным водиться с теми, кто относится к Мише дурно, и не имел с Новгородом дел. Должно быть, Европа и вправду надоела Любомиру Святославовичу хуже горькой редьки, раз ему кажется соблазнительной его компания! Впрочем, не ему одному. Польша большая, ехать через неё он ещё будет долго… От одной только мысли, что он до самой границы будет добывать еду, фураж и ночлег так же, как добывал сегодня ужин, у Ярослава сводило зубы. С могущим по-польски Любомиром Святославовичем это было бы много проще. Да и что в том, что они не приятельствуют? Сейчас они — не Нижний и Великий Новгород, не друг и соперник Москвы, а сослуживцы, ещё вчера сражавшиеся против общего врага. И цель у них, действительно, одна. Решив, Ярослав кивнул. — Поедемте.

***

Дорога вильнула в сторону, и прозрачный перелесок сменился заснеженными лугами. Сощурившись от ослепивших его ледяных бликов, Нижний Новгород сдвинул треуголку набок, надеясь дать глазам немного тени. Февральское солнце светило на ясном небе во всю силу, но пока только и могло, что пригревать щёку да подплавлять сугробы на южных склонах холмов и пригорков, отчего на дороге кой-где уже слышалось журчание первых ручейков. Бумаги Новгорода порядочно сберегли им время — Петербург не поскупился и выписал ему право привлекать к поручению всех, кого сочтёт нужным, а в подорожной — требование первым порядком выдавать за казённый счёт лошадей предъявителю и всем, кто его сопровождает. Заверенные подписью самого Александра Павловича, документы вызывали большое уважение у станционных начальников, и они с Любомиром Святославовичем, дотянув до границы, понеслись с ветерком. Великий Новгород, даром что служил нынче в инфантерии, держался в седле с замечательной кавалерийской выправкой и, несмотря на почтенный возраст, стойко выносил скачку с рассвета до темна. Дорогой разговаривали преимущественно о заграничной кампании: как наступали французам на пятки, форсировали реки и совершали манёвры, брали крепости осадой или штурмом, о чём думали во время переходов, говорили на привалах, шутили у костра… Постепенно, однако, их разговоры становились всё короче, а паузы меж ними — длиннее и значительнее. Они приближались к Москве. Ярослав не находил себе места. Он ждал встречи так долго, что теперь каждый холм и всякая высота казались ему местом, с которого, наконец, можно будет узреть Первопрестольную. Предчувствие из раза в раз не сбывалось, отчего в груди всё сильнее сжималась невидимая пружина болезненного предвкушения: вот же, уже почти, прямо сейчас… Постоянная настороженность нисколько не пригодилась, когда за новым холмом взаправду оказалась Москва. До недавних пор Нижнему Новгороду не было известно, сколь велики разрушения — слухи ходили разные. Предприняв с адъютантом короткую вылазку, он увидел горы пепла и ощутил банный, горький жар, исходящий от пепелища, но не смог составить представления о размахе бедствия — сопровождавшему его человеку стало дурно от едкого запаха гари, и он счёл за благо вернуться в войска. Любомир Святославович сообщил страшное число — три четвёртых!.. — и он свыкался с оным от самой Варшавы. Подготовка оказалась на поверку никчёмной: узрев те самые «три четверти» наяву, без затмевающего глаза дыма, Ярослав почувствовал, как земля уходит из-под ног. Даже два года спустя Москва являла собою зрелище совершенного опустошения. Лёд и снег не могли скрыть провалов в некогда лебяжьи-белых крепостных стенах — краснокирпичных, как запёкшиеся раны. Расстояние не скрадывало жуткой асимметрии, где взору представали вперемешку ладные, чистенькие дома и чернеющие гнилыми струпьями обугленные остовы выгоревших зданий. Нижний Новгород украдкой посмотрел на своего спутника. Любомир Святославович ехал с невозмутимым лицом, но напряжённый разворот плеч выдавал, что и ему вид сожжённой Москвы тягостен. Неожиданно он разомкнул губы, будто собираясь что-то сказать, но вместо этого пришпорил своего скакуна и бросил: — Поедемте быстрее, князь. В городе было пусто и шумно одновременно. Невесть как ориентируясь среди обращённых в прах улиц, то тут, то там суетились москвичи: разбирали сгоревшие дома, орудовали молотками и лопатами, гомонили, куда-то шли, ехали. На перекрёстке суетилась целая толпа: мужики, подсунув под полуобвалившуюся стену доски, тащили из-под завала найденные тела; бабы, охая и мелко крестясь, наперебой толковали молодому полицейскому, кто то мог быть. Тут же, на площади, наполовину заваленной мусором и чьим-то сгоревшим скарбом, торговали, покупали, ругались, тараторили. Чесала блохастый бок одичавшая собака. Ворона на крыше покосившегося сарая трепала какую-то ветошь… Голоса и звуки далеко разносились по пустырям и пожарищам, заглушая и вместе с тем парадоксальным образом подчёркивая странную, мертвенную тишь. Особенно заметна та была близ Кремля, где немногочисленные обыватели растворялись в безмерной широте площади, напоминая призрачные тени на асфоделовых полях. — Вы тоже заметили?.. — вдруг спросил Новгород, разглядывая кремлёвские ворота. Как ни странно, Ярослав понял, о чём он. — Не ощущается присутствие Михаила Ивановича, — подтвердил он. Все воплощения распространяли вокруг себя ореол энергии, читаемый другими воплощениями и некоторыми чувствительными людьми. Кто-то — едва ощутимый, кто-то — довольно заметный… Москва, собиравшая Россию вокруг себя, сама вросла в тело державы животворящим сердцем. В бытность столицей эхо сего сердцебиения расходилось от Михаила широко и сильно, как колокольный звон. Когда столицею стал Санкт-Петербург, «звон» ослаб, уменьшился до нежного перелива колокольчиков, но уж на собственной-то территории Москвы его нельзя было не чувствовать всюду. Теперь же кругом царила такая тишина, словно Миша сел в карету и уехал куда-то далеко-далеко. Но то было невозможно. — Как же слаб его дух, — выдохнул Любомир Святославович. — Прав был Пётр Петрович: в город срочно нужно возвращать людей. Ярослав, согласно кивнув, нашёл глазами золочёный крест Ивана Великого. Он не разделял человеческое верование, что пока стоит эта колокольня, будет стоять и Москва, ведь город появился задолго до её строительства и, очевидно, никак от неё не зависел, — но всё же ещё с окраины искал взглядом увенчанный куполом столп с приземистой коробочкой Успенской звонницы и прильнувшей к ней сбоку Филаретовой пристройкой с шатровой крышей. Он не сразу признал Ивана Великого в тонкой свечке одинокой башни, без звонницы и пристроя, но то несомненно был он. Отмытый от копоти и сажи и заново побелённый, он как бы являл собой Москву в миниатюре — такой же стройный, белый, с горделиво вознесённой к лазурному небу главой, сверкающей на солнце чистым золотом. И хоть Нижний Новгород не верил, что судьба колокольни хоть что-нибудь значит, сейчас она вселяла в него невыразимую надежду.