Память-любовь-боль

Бан пьян, пьян безудержно, безнадёжно и основательно. Оттого и откровенен. В голове, заполненной алкогольными парами, нет больше места для слов, которые он много-много лет проговаривал про себя. Бана тошнит, как после самой буйной попойки, как после самой дрянной выпивки. И какая разница, что тошнит его словами, а не содержимым желудка? Тем омерзительнее. Лучше бы он наблевал на пол сожранным и выпитым, чем вывалил своё прошлое — свою память — на первого попавшегося слушателя. Ему же всё равно, кому рассказывать. Смазливой разносчице в намеренно небрежно затянутом корсаже. Пузатому лысоватому трактирщику. Любому рыцарю из пирующих и гогочущих над очередной похабной шуткой в общем зале. Кошке под стойкой. Истекающей жиром свинье на вертеле. Рогатой оленьей башке с тоскливыми мёртвыми глазами на стене… …капитану. Который прислушивается скорее к шуткам рыцарей, чем к нему, если судить по блуждающей улыбке. — Знаешь что, Бан… — неторопливо проговаривает он, не поворачивая головы. — Чего, кэ-э-эп? — фамильярно тянет Бан, подпирая отяжелевшую голову рукой, чтобы не уронить её на стол. — Память — она как любовь, больно только по первости, — расплывается в широченной ухмылке Мелиодас, отпивает эля, смакует, удовлетворённо прищёлкивает языком и добавляет: — И то, если неумело за дело взяться. Становится тихо; нет, это не трактир разом замолчал — это перекрыло все звуки немым давящим звоном в ушах, будто ушёл глубоко под воду. — Ты-ы-ы!.. — рычит Бан, брызгая слюной, сгребает капитана за ворот рубахи и рывком подтягивает к себе через стол. Посуда летит на пол, испуганно взвизгивает разносчица, прижимая к груди поднос. Ткань трещит, но выдерживает, не рвётся в его побелевших пальцах, когда он остервенело встряхивает Мелиодаса и выплёвывает прямо в безмятежные, искрящиеся весельем мальчишеские глаза: — Да что ты знаешь о боли! Что ты можешь знать!.. Мелиодас медленно отводит руку — и широким жестом выплёскивает ему в лицо остатки эля из своей кружки. От неожиданности Бан разжимает пальцы, и капитан приземляется, мягко спружинив ногами. Когда Бану удаётся проморгаться, слегка протрезвев, он обнаруживает, что капитан смотрит на него. Снизу вверх и свысока. Нехорошо смотрит. Словно примеривается. Да ещё и задумчиво покачивает рукой с тяжёлой деревянной кружкой. И Бан понимает: ещё одно слово — и ему в лицо полетит уже не эль. Здешняя посуда добротная, прочная, рассчитанная на рыцарские гулянки: угодит прямиком в переносицу, раздробит тонкие кости, их осколки прорвут кожу, кровь брызнет во все стороны — убить не убьёт, ну, как… его-то точно не убьёт, но будет мерзко. А ещё Бан понимает, что капитан знает. Он знает. — Ох и крепкий же эль варят в Бернии… — спокойно говорит капитан; трактирщик опасливо выглядывает из-за стойки, вскочившие было рыцари садятся на свои места. Только кошка продолжает лежать там же, лениво и высокомерно щурясь, да шкворчит жир, капающий в очаг. — Остынь, Бан. Остынь. Пойдём-ка. Он подпрыгивает, хватает Бана за шиворот, заставляет согнуться в три погибели — пальцы на загривке смыкаются, как каменные, не вывернешься, даже не пытайся, — выволакивает его на площадь, по пути щипнув разносчицу за крутое бедро, и в таком виде тащит к фонтану — кажется, просто макнуть, чтобы освежился. Но не тут-то было: капитан держит его под водой так долго, что в глазах темнеет, а в груди рождается знакомое жжение регенерации. Когда лёгкие начинают пылать, он позволяет вынырнуть, но только чтобы глотнуть немного воздуха, — и снова толкает головой в воду. В груди у Бана словно костёр развели — в очередной раз он силится что-то сказать, отфыркивается, глотает капли, стекающие по лицу, облизывает губы, мотает головой, и капитан наконец отпускает его, садится на бортик и принимается болтать ногами. Бан сползает по бортику на грязную мостовую, с тоской вспоминая тарелку с жарким: разбилась, наверное, — он успел нахлебаться воды, и в желудке теперь неприятно булькает и урчит, как от голода. Закатное летнее солнце наполнило чашу площади до краёв, вровень с черепичными крышами, на дно чаши густым осадком легли вытянувшиеся к вечеру тени. Вечер рыж и душен, как дорожная пыль, и дорожной же пылью забивает глотку и нос. В ожидании хозяев тихо и печально ржут застоявшиеся у трактирной коновязи кони, подрагивают гладкими холёными боками, машут хвостами, отгоняют назойливых мух, натягивают поводья, переступают на одном месте, цокают подковами по мостовой, звякают колечками сбруи. — Кэп… — устало произносит Бан, задирая голову, и кривится: шея до сих пор ноет. — Что? — Мелиодас сосредоточенно разминает пальцы. — Кэ-э-эп… — Я и не запомнил почти ничего из того, что ты говорил, Бан. Бан смотрит на капитана и нутром чует: врёт. Врёт нагло и бесстыже. Всё он запомнил, всё до последнего слова, запомнил даже лучше самого Бана, у которого сказанные им самим слова выветрились вместе с выпивкой. Свербит в левом боку — зудит подживающее магическое клеймо. Он чешется, сухая кожа отходит от ранок и белёсыми полупрозрачными лохмотьями пристаёт к пальцам, а татуировка, печать грешника, становится только ярче. Вот твой грех, глупый жадный лис, разинувший пасть на слишком большой кусок не про свою честь. Бан брезгливо отряхивает руку, словно от чьего-то древнего праха, в упор пялится на Мелиодаса и оскаливается, выставляя напоказ клыки и великолепно, ослепительно, совершенно трезво осознавая, что нарывается на то, чтобы их выбили: — Память — она как любовь, да-а-а, кэп? Капитан вопреки его ожиданиям хихикает: — Да. — Он спрыгивает с бортика и протягивает Бану руку, чтобы помочь подняться: — Добро пожаловать в Семь Смертных Грехов.