Только

      Стив потянулся на кровати, улыбнувшись самому себе от мысли, что сегодня выходной. Значит, к вечеру в гости заглянут Наташа и Сэм. Значит, после душа можно ещё поваляться, чем он, собственно, и собирается заняться. Стивен натянул на себя тонкое одеяло и поудобнее устроился в постели. Через несколько минут стих шум воды, доносящийся со стороны ванной, и привычные позвякивания металлической руки. Вопреки всем ожиданиям блондина, Джеймс не устроился у него под боком, ещё влажный после душа и в одном полотенце на бёдрах, чтобы понежиться в постели, а забрался на кровать и тут же принялся покрывать мелкими поцелуями сильную шею Стивена. Железная рука принимается пересчитывать рёбра, гладкие подушечки из стального сплава поглаживают бледную кожу, и Стив даже хотел было остановить Баки, но едва касается металлических пластин и уже поглаживает каждую, передавая тепло своих рук холодному металлу. Потому что у него чёртов фетиш на эту переливающуюся серебром руку, металл которой так прекрасно контрастирует с его шёлковой кожей. А как прекрасно ощущается гладкий металл внутри или на пульсирующем от возбуждения горячем члене. Ох, боже, Стив, ты покраснел. Роджерс попытался скрыть румяные щёки, повернув голову, подставляя шею губам любимого. Только когда Баки стал засасывать, покусывать светлую кожу, Стив нахмурился и легонько упёрся руками в широкую грудь. — Джеймс, — так он называл супруга, только когда хотел начать серьёзный разговор. Или по крайней мере пытался, — дети за стенкой, — шепчет Стивен. Но брюнет лишь улыбается, смотрит тёмными глазами. Он игнорирует шёпот о детях за стенкой, и вот у Стива на шее уже красуется новый след — бордовый, такой же, что сошёл совсем недавно. Баки перекидывает ногу через бёдра Стива, усаживается на нем, снова приникая поцелуями к шее. Полотенце, красное махровое, сползло: и уже только прикрывает сливочно-белого цвета ягодицы. — Баки, — укоризненно говорит Капитан, пытаясь сохранять серьёзный вид, — Дети могут скоро проснуться, — но руки Стива вопреки сказанному ложатся на стройные бёдра оседлавшего его супруга, — Сара очень чутко спит. — Тогда будь потише, — и Баки целует его губы. Проводит языком между по-мальчишески розовых губ, посасывает нижнюю: нежную и пухлую, кусает верхнюю: такую же мягкую. Проникает в рот языком, ласкает его и наконец сплетает свой язык с языком Роджерса. Джеймс спускается мелкими поцелуями по шее, оставляет укус на ключицах и наконец прихватывает губами сосок. Стивен тихо — помнит, что за стенкой дети — охает, опускает руки на простынь и сжимает её в руках, потому что знает, что будет дальше. А препятствовать дальнейшему развитию событий никак не хочется: Баки каждый раз будит в нем умелыми ласками тот самый голод, который они, судя по всему, не утолили ещё с того момента, как Барнс вылез из чёртовой криокамеры. На самом деле, начни Роджерс сопротивляться, Баки бы соблазнил его, все равно свёл бы с ума, или они устроили бы шуточный спарринг, в итоге обязательно что-нибудь сломав и разбудив детей падением с кровати в пылу схватки. Третьего не дано. И да, финалом их спаррингов всегда является секс. А как иначе закончить схватку, когда металлические пальцы фиксируют запястья, жаркое сбитое дыхание хорошо ощущается на загривке, посылая стаи мурашек, а между ягодиц упирается возбуждённый член. Губы Баки оставляют невидимые следы на напряженном животе; он обводит языком кубики, щекочет капитанский пресс щетиной. Ныряет языком в лунку пупка, прослеживает губами дорожку жестких волос и стягивает нижнее белье, надетое где-то несколько минут назад. У Стива ещё есть силы смотреть на то, как живая ладонь с тёплыми пальцами оборачивается вокруг его члена, обнажает головку и двигается ещё несколько раз вверх-вниз. Но когда вечно голодный до игрищ Барнс, которому чужды приличия, высовывает язык и постукивает по нему толстым стволом, Роджерс скулит и отворачивается. Не может он смотреть на него такого: развратного и вечно голодного. — Стиви, посмотри на меня. Ну же, Кэп, — он чередует слова с поцелуями, что оставляет по всей длине члена. А Стив только жмурится, не поворачивает головы, чтобы не видеть это развратное действо. Он ждёт, когда Джеймс закроет глаза, в которых зрачок грозится вот-вот затопить серо-голубую радужку, и перестанет смотреть на него потемневшим взглядом. Закроет глаза, перестанет смотреть и примется посасывать головку члена, утыкаясь языком в уретру и щекоча уздечку. Да, вот так. Ну же, возьми глубже, Бак. Тогда Роджерс смотрит на него из-под подрагивающих ресниц, что длиннее, наверное, чем моя жизнь. Смотрит, тяжело дыша и кусая губы, ёрзая беспомощно на постели, собирая под собой тёмные простыни с каким-то рисунком. Он может только ёрзать, да. Нельзя же так просто сдаться и податься бёдрами навстречу жаркому рту. Можно только смотреть и изредка позволять тихим протяжным стонам слетать с покусанных губ. Баки внимает молчаливым просьбам и стонам его выгибающегося Стиви: посасывает напоследок головку, ставшую цвета, точно как те вишенки на пирожных, забирается языком под крайнюю плоть и лишь тогда вбирает в рот член наполовину, надавливая языком на выступающие венки. Смыкает губы плотнее и втягивает щеки, чтобы сорвать с почти малинового цвета губ несдержанный стон. Джеймс знает, что Роджерс смотрит. Даже тогда, в тридцатых, будучи шестнадцатилетним пареньком из Бруклина, он наблюдал. Краснел, стонал громко, губы свои пухлые кусал, несдержанно сжимал у корней короткие темные волосы на затылке Барнса и ещё слишком быстро кончал от этого зрелища, но не закрывал глаза, не отворачивался. Потому что невозможно не смотреть, как алые припухшие губы смыкаются вокруг члена, как он исчезает во влажной глубине рта. Разомлевший Стивен не замечает, как рядом с ним бионическая рука шарит по кровати в поисках заветного тюбика. Только охает, когда прохладный металл смазанных пальцев — у Стиви на них особый фетиш — касается сжавшегося колечка мышц. Два металлических пальца с гладкими подушечками свободно проскальзывают: Барнс издаёт гортанный стон, посылая вибрации, лаская член Роджерса, что проникает в самую глотку. Баки прекращает мучить: выпускает член изо рта, не позаботившись о тонкой ниточке слюны, протянувшейся от чувствительной налившейся головки к алым припухшим губам. Он только смотрит в затуманенные глаза Стива, нависнув над ним, и поглаживает его простату металлическими пальцами внутри, не надавливая, потому что знает, ещё в тридцатых узнал, как этот фетишист умеет стонать — громко, пошло, протяжно. А нужно быть потише; он обещал. — Ещё такой раскрытый с ночи, — мурлычет Джеймс в искусанные губы. — Давай уже, — выдыхает Стив, только пряча глаза, уже не небесно-голубые с зелёными крапинками, а темные, заволоченные дымкой желания. Он не может смотреть в тёмные глаза напротив, поэтому закрывает свои, запускает руку в темные волосы, стягивает резинку, сжимает прядки у корней и целует. Только Баки снова берет инициативу на себя: кусается, глубоко проникает языком и с удовольствием глотает стоны Стива, засасывая его губы, когда простату прижимают механические пальцы. Роджерс скулит беспомощно, путается пальцами в отросших волосах, ищет такого нужного сейчас трения — жмётся к обнаженному животу мучающего его Баки, и стонет в поцелуй. — Попроси меня, — Баки отрывается от прекрасных губ, ухмыляется развратно, той ухмылкой из разряда «только для Стиви» и начинает выцеловывать его широкие плечи, вылизывать ключицы, покрытые бордовыми синяками засосов, — основание идеального треугольника фигуры Роджерса. Сейчас не время для твоих игр, Бак. Снова прикусывает горошину соска, вылизывает широкую грудь, что часто вздымается. Слушает тихие стоны ёрзающего Стива и улыбается, целуя теперь каждый миллиметр кубиков пресса. Ставит точку в вершине треугольника его фигуры — вылизывает ямку пупка. — Бак, — Стивен шипит, как и в тридцатые, в квартирке в Бруклине, когда от пришедшего в спальню Барнса пахло виски и табаком. Тогда он набрасывался на худенького Стиви: стаскивал одеяло, ночную рубашку и белье и вылизывал — всего и везде, мурлыкал и терся щекой об истекающий смазкой член хныкающего от возбуждения Роджерса. Баки не отставал и не засыпал, навалившись на уставшего блондина, как большое тяжелое одеяло, пока тот не потеряется где-то между третьим и четвёртым оргазмом. На этот раз губы Джеймса обделяют вниманием возбужденный член, хотя так хочется проследить губами выступающие вены, собрать капельки смазки, пососать чувствительную головку-вишенку. Ох. Он только вбирает в рот яички по очереди, потому что самые громкие стоны ещё впереди. Руки — металлическая и живая — гладят нежную кожу внутренней стороны бедра, быстро опускаются под колени и задирают сильные ноги к часто вздымающейся груди. Стив знает, что будет дальше, оттого и скулы его горят, а пальцы сильнее сжимают простыню между собой. — Бак, пожалуйста, — Стиви кусает губы и умоляет; Джеймс помнит его таким. Барнс заваливался тогда в маленькую квартирку, набрасывался на своего спящего уже Стиви и вылизывал каждый сантиметр его тела. Вылизывал, пока хрупкое тело не начинало блестеть, член истекать смазкой, а Роджерс — заливаясь краской до ключиц, умолял дать ему кончить — заполнить его уже наконец, чтобы почувствовать прекрасную заполненность, почувствовать каждую пульсирующую венку на члене Баки. Сейчас же Стивен распахивает алые губы в беззвучном стоне: Барнс утыкается носом в местечко под поджатыми яичками и сразу же — Спасибо, Баки, — проникает языком в сжавшуюся дырочку, где до недавнего времени были металлические пальцы. У Роджерса уши вспыхивают: хочется насаживаться на скользящий внутри язык, гладящий атласные стенки и подаваться навстречу губам, ласкающим каждую складочку, хочется оттолкнуть Баки, потому что его слишком много, а Стиву непозволительно хорошо. Баки слишком много даже для такого большого Стиви. Он всегда в его голове: каждым жестом, каждой лаской воскрешает воспоминания, он везде: его руки блуждают по каждому участку тела, до которого он только может дотянуться, он вылизывает и кусает нежную кожу ягодиц, его тихое мурлыкание сплетается со стонами Стива и заполняет комнату. Стиви мечется по постели, просто готов к черту умереть — когда он только успел снова стать шестнадцатилетним пареньком? — потому что Баки то быстро вылизывает, то дразнит самым кончиком языка, то проникает настолько глубоко, насколько может, чувствуя, как Роджерс сжимается вокруг него и, не удержавшись, тоже стонет, сжимая руки на выступающих тазобедренных косточках. Стив запускает руку в темные волосы, сжимает их у корней, потому что терпению и выдержке суперсолдата тоже есть конец. Тянет Баки на себя, целует, специально кусает, доказывая лишний раз, что перестал играть скромника, что Барнс имеет суперспособность — превращать Стива в голодное до ласки и прикосновений существо. — Давай уже, — шипит Роджерс, устраивая ноги на бёдрах Джеймса, скрещивая их за спиной, под горячей кожей которой перекатываются канаты мышц. Подаётся ближе без всякого стеснения. — Стиви перестал играть скромника, — за ухмылкой Баки скрывается нетерпение. А ещё он хочет, чтобы Стив сказал это уже наконец. Барнс, конечно, давно вытряс из Роджерса все его викторианские убеждения; примерно в тот вечер, когда он не давал ему кончить, пока Стиви не скажет, как хочет его член внутри себя. А может быть, и тогда, когда Джеймс заставил Стива заняться сексом перед старым огромным зеркалом. — Хочу твой член в своей заднице, — руки Роджерса зарываются в темные волосы Барнса: он теряет терпение и всякое самообладание, а на ум приходят только эти грязные словечки, — Он так прекрасно заполняет меня, — горячие покусанные губы прижимаются к уху, руки сжимают волосы у корней, — так прекрасно растягивает меня, — Баки не выдерживает горячего шёпота на ухо — оставляет укус на ключице этого псевдоскромника. — Ты обещал быть потише, — напоминает Стив, наблюдая за железной рукой, шарящей по смятым простыням в поисках тюбика смазки. Тюбик попадается под металлические пальцы и снова теряется где-то на полу за ненадобностью. Стиви нетерпеливо кусает губы, смотрит в темные глаза нависшего над собой Баки. Он не может терпеть излишнюю осторожность и аккуратность сейчас, уже прошли те времена, когда живот Стива был едва толще запястья Баки. Роджерс выгибается, соприкасаясь почти горячей грудью с такой же горячей кожей, прижимает Джеймса к себе — давит ему на поясницу скрещёнными за его спиной ногами — и насаживается на Баки нетерпеливо и быстро, до основания, так чтобы головка уперлась в простату. Ох, да, идеально. — Нетерпеливая ирландская задница, — Баки шипит, кусая губы, не пуская стоны — он помнит о детях, и улыбается уголками губ потому что знает, как горячо выглядит. И знает, что Стиви любит, когда он опускает эту осторожность и срывается. Потому сразу задаёт быстрый темп, глушит свои стоны, кусая плечи и ключицы Стива. Пальцы железной руки — опоры его тела — сжимаются с утопающим во вздохах удовольствия тихим жужжанием шестерёнок, потому что этот национальный герой лжескромник так сжимает его и, черт подери, наслаждается заполняющим его членом. Сжимается, что наверняка чувствует эту пульсацию и жар, чувствует каждую венку. Стивен прокусил до крови губу, потому что ему чертовски хорошо. Импульсы удовольствия пробегают по всем нервам-проводкам, и он сам как оголенный нерв — хватает воздух губами и истекает смазкой; встречает каждый толчок тихим стоном и впивается короткими ногтями в широкую спину. Ему всего слишком много: тихие стоны Барнса совсем близко и, кажется, он шепчет что-то вроде «тихо, тихо», его острые зубы то и дело смыкаются на тонкой коже ключиц, волосы щекочут шею, горячая ладонь на бедре, чуть царапающая ноготками, и член, с каждым толчком попадающий по простате. Роджерсу всего слишком много, но хочется ещё больше: он прогибается в пояснице, прижимается к Баки — хочет сильнее и глубже. Стив жалеет, что в комнате, как когда-то в Бруклине, нет большого зеркала. Потому что в его голове крутится навязчивая идея видеть, как прекрасно двигается сильное тело Джеймса и плавно двигаются бёдра при каждом движении, как сокращаются мышцы и блестит от пота смуглая кожа. И, конечно, видеть, как он сам выгибается навстречу и принимает в себя, с распахнутыми алыми губами, большой член. Баки не остаётся ничего, кроме как положить руку на пухлые губы — заглушить стоны потерявшегося во всем этом Стива, тающего уже, как ледышка в горячих ладонях. Роджерс скулит и пальцы на ногах поджимаются — он уже близко, ведь Баки долго мучил его и себя. Джеймс позволяет слетать с губ тихим гортанным стонам, которые теряются в скрипе кровати, тихом скулении Стива и шлепках кожи о кожу. Барнс убирает руку с искусанных губ — его так просят голубые глаза. Тогда, когда горячая ладонь оборачивается вокруг его истекающего члена, Стив топит свой стон в поцелуе и кончает, сжимаясь, стискивая Баки, цепляясь за него — за единственный крючок в реальности, чтобы не потеряться, едва он закроет глаза. Джеймс догоняет его в несколько движений рукой и заливает белёсыми каплями часто вздымающуюся грудь, кусая нижнюю губу Стива, отчего он хмурится и снова тихо скулит в поцелуй. Стивен открывает глаза, они, казалось, были закрыты так долго, что теперь его слепит утренний солнечный свет. Но он снова жмурится, сводит брови, потому что Баки принимается вылизывать его грудь и живот — собирать губами капли спермы. — Черт, Бак, — он невозможный. С припухшими красными губами, перепачканными теперь в солоноватых каплях спермы, с затуманенным ещё взглядом серебристых глаз. Стив кладет ладонь ему на щеку, стирает большим пальцем белесые разводы и тянет его на себя, потому что Роджерсу всегда надо было целовать. Они отрываются друг от друга — нехотя и лениво сползают с кровати навстречу новому дню, начавшемуся, к слову, прекрасно. Впереди готовка, уборка, обещанная детям прогулка в парк аттракционов и, может, спасение мира. А пока нужно привести себя в порядок. Пока не проснулись… — Папочка!