Жара

Шаттердом плавился от жары. Все расчеты о том, когда появится новый кайдзю, летели к чертям: океан, казалось, кипел и пузырился, волнами кипятка набрасываясь на песчаный берег, так что даже монстры, судя по всему, не отваживались выходить из разлома. Можно было бы тренироваться, как предлагал маршал, но в душной коробке-базе хотелось только лечь на пол и изжариться, несмотря на то, что кондиционеры пахали как проклятые. Почти везде. Тем, кому не хватало ада в Шаттердоме, мог зайти в его лабораторию, чтобы понять: по сравнению с той духотой, что царила здесь, в комнатах и коридорах был просто адский холод. Нет, доктор Ньютон Гейзлер, по его словам, пытался бороться с этим – если фразу «Я случайно взорвал баллон с охлаждающим газом, прошу прощения, маршал, больше этого не повторится» можно считать за попытку борьбы – но вот доктор Германн Готтлиб, даже при такой жаре работающий в свитере и шерстяных брюках, пресекал любые попытки запустить в помещение свежего воздуха словами «Здесь лаборатория, а не место отдыха. Пожалуйста, покиньте ее: ваше присутствие мешает работать». То, что лаборатория давно превратилась в камеру пыток, его, казалось, абсолютно не волновало. Как и вопли Гейзлера из-за протухших образцов кайдзю и нытье уборщицы по этому же поводу. Математик, казалось, испытывал какое-то садистское удовольствие, работая в помещении, где готовилось в собственном соку все живое и неживое, и нисколько не собирался что-либо менять. На пол что-то грохнулось, судя по звуку – мокрое, липкое и скользкое. – Доктор Гейзлер, уберите внутренности кайдзю с моей половины лаборатории, – привычным тоном произнес Германн, выводя на доске еще одну формулу. – Брось, Герм. Я хочу успеть, пока не сварился в такой парилке. – Сколько раз я просил не называть меня так! – Да брось, Ге… ох, кажется, она уже испаряется! – и за спиной что-то загрохотало и булькнуло. «Я надеюсь, это была не кайдзю-блю», – абсолютно спокойно подумал математик, вновь принимаясь писать. Меловые линии складывались в цифры, а цифры – в идеальные формулы; весь мир для доктора Готтлиба являл собой лишь то, что можно высчитать и предугадать с помощью математических расчетов, не больше и не меньше. Как тогда высчитать, когда кончится этот шум? – Ньютон, прекрати! – рявкнул Германн, отвлекаясь и поворачиваясь. И – замирая. Потому что Гейзлер, полуголый и в гавайских шортах в цветочек, стоял у большого таза с водой и самозабвенно полоскал там рубашку. Вытащил, отжал – «отжал» – и, натянув ее на себя, повернулся к смотрящему на него математику. – О-о-ох, ты не представляешь, какой это кайф, Германн! – Что ты творишь? – Если бы ты не устроил тут сауну для кайдзю, мне бы не пришлось переодеваться, – весело огрызнулся Ньютон, ежась из-за холодной, наверное, рубашки, – а так приходится выпутываться. Но вот мои мозги кайдзю, как же они бедняжки? Им не выжить даже в холодной воде. – Засунь их в охлаждающий газ, – буркнул Готтлиб, отворачиваясь. – Но я же разбил последний баллон! – Не мои проблемы, – и мел вновь заскользил по доске с тихим скрипом. Формулы, формулы, формулы. Несколько чертежей и графиков. Ньютон как-то притих, перестав греметь, комментировать свои действия и даже напевать какую-нибудь песенку; однако, судя по изредка доносившимся до Германна всплескам воды, все еще развлекался, расхаживая по лаборатории в мокрой рубашке и шортах. Математик дописал последние несколько цифр, поставив точку и отчертив формулу, и на пару секунд скосил глаза на напарника. Опять отвернулся и вновь принялся писать. «У него татуировки даже на ногах». Непонятно, откуда возникла эта мысль, но она возникла. Германн махнул рукой, качнувшись на стремянке, чтобы отогнать эту глупость; она, почти тут же исчезла, однако оставив после себя небольшой осадок. Математик повернулся еще раз, теперь – на более долгое время. – Тебе все еще не жарко, Герм? – Ньютон, поднатужившись, поднял таз и поставил его к себе на стол, смахнув оттуда пару костей кайдзю. – Здесь нормальная температура для работы, – процедил сквозь зубы Готтлиб, скептически посмотрев на биолога и вновь поворачиваясь к своей доске. – Ты серьезно? Ты думаешь… – неразборчивое бульканье: кажется, Гейзлер окунул голову в таз. – …при такой парилке? Германн предпочел сделать вид, что он не услышал последнюю фразу. В расчетах что-то не сходилось, и теперь он, наморщив лоб, пытался понять, что именно. Все вернулось на круги своя: Ньютон, освежившись, повеселел, свалил все кишки и органы кайдзю в тот же таз, в котором только что торчал вниз головой, и принялся насвистывать какую-то ненавязчивую мелодию. Это не раздражало, став уже привычным, просто математик все еще пытался понять, что именно ему мешает. «Интересно, они идут по всему его телу, или все же где-то прерываются?». Что за бред приходит в голову?! Германн потряс головой; мысль, быстро ускользнувшая в прошлый раз, теперь уходить не желала и настойчиво стучала в висках. А как иначе, если подумать? Биолог и математик столько работают вместе, а последний как-то ни разу не удосужился спросить про рисунок, которым Ньютон покрыл свое тело. Ну, есть у него на руках и ногах кайдзю – какое Готтлибу до этого дело? Однако вдруг… «Ладно. Повернуться и спросить. Просто спросить, ради интереса. Я же ученый, в конце концов». Оправдание не ахти, но большего не было. Германн развернул полкорпуса, ища взглядом напарника. И нашел. И сглотнул. Рубашка намокла от воды и теперь казалась почти прозрачной, из-за чего рисунок на теле биолога – все-таки на всем теле – казался слегка расплывчатым, словно бы в тумане. Ньютон работал, под его кожей перекатывались мышцы, и из-за этого казалось, что монстры движутся, плывут по телу и мокрой одежде. Волосы, обычно донельзя взъерошенные, теперь казались почти идеально уложенными и слегка завитыми в небольшие колечки. Очки висели на вороте рубашки, вместо того чтобы покоиться на переносице, и все еще было слышно слегка хриплое дыхание: даже вода не смогла охладить Ньютона до конца. Он внезапно поднял голову. И наткнулся на затылок напарника. «Scheiße», – довольно грубо сам для себя прокомментировал ситуацию Германн, успевший отвернуться. Кажется, в лаборатории стало очень жарко. Математик словно бы отключился, царапая доску мелом только ради того, чтобы создать видимость деятельности и хоть чем-то занять руки; теперь он откровенно пялился на Гейзлера, почти не заботясь, знает тот об этом или нет. Ньютон все еще насвистывал, работая, потом вытащил из таза все, что там лежало и вновь опустил голову, пуская пузыри. Резко отстранился, так что брызги разлетелись во все стороны, провел пятерней по волосам, откидывая их назад и, прикрыв глаза, выдохнул – с каким-то полувсхрипом-полустоном, словно от макания головы в воду испытывал просто нечеловеческое удовольствие. Мел с диким скрипом прочертил линию по половине формулы и, переломившись пополам, выпал из рук. Ньютон вздрогнул, поворачиваясь. – Герм, ты в порядке? – Да, – произнес Готтлиб, поправляя очки, – разве что… мел… – Я подниму, – тут же бросился на помощь Гейзлер. – Не надо… я сам… Залезать на стремянку и спускаться с нее с больной ногой было, конечно, верхом глупости, но Германн все равно каждый раз продолжал это делать: во-первых, доска была достаточно большой, и до самого верха он не доставал, во-вторых, после того, как Ньютон как-то пролил реагент, прожигающий насквозь любую кожу, стоять на полу было несколько… опасно, что ли. Спустившись, Готтлиб вновь поправил очки и развернулся. И почти нос к носу столкнулся с подбежавшим Ньютоном. Все же подошел помочь, кайдзю бы его побрал. Внезапно захотелось подойти к нему еще ближе. Прижаться даже. Чтобы понять, так ли ему жарко, как он изображает, или же специально это делает, надеясь вывести математика из себя. Германн сглотнул. На мгновение закрыл глаза. Когда открыл – Ньютон уже опустился на колени и потянулся за мелом, касаясь мокрым рукавом рубашки чужих штанов. Поднялся, отряхнул колени, протянул мел. Чуть наклонил голову, пощелкал пальцами перед ничего не видящими глазами. – Герм? Германн? Германн? Доктор Готтлиб, вы в порядке? «Нет». – Да, – выдавил из себя Германн, вцепившись в свою трость так, что побелели костяшки пальцев. Взял мел, буркнув какую-то благодарность, и принялся дописывать одну из формул. – Германн, ты не перегрелся? «Да». – Нисколько, – ответил он, – Ньютон, тут нормальная температура для раб… Подавился собственными словами, когда горячие, слишком горячие чужие руки легонько царапнули бедра, проникли под свитер, прочертили сверху вниз дорожку по рубашке, а потом вернулись обратно на бедра. От Гейзлера буквально несло жаром; его тело, его одежда, даже насквозь мокрая рубашка, его дыхание – всё. «Жарко». – Ньют-т-тон, – выдавил из себя математик, – что ты делаешь? – Хочу убедиться, что с тобой все в порядке, Германн. Обычный тон, обычные слова, но не для того, кто работает с биологом уже достаточно долго – сколько? – чтобы быть не в состоянии распознать, даже общаясь не слишком много, малейшие оттенки и интонации. Я знаю, что ты плохо себя чувствуешь, доктор Германн Готтлиб. Я знаю, что я тому причина. Я знаю, что ты целый час пялился на меня, вместо того чтобы заниматься своей математикой. А теперь хочу узнать, зачем ты это делал и почему отрицаешь. Германн едва слышно застонал, зажмурившись, когда все те же руки коснулись кожи, а шею обожгло горячим дыханием. Прислонился лбом к доске, тяжело дыша, вцепился свободной рукой в запястье Ньютона, вовсю уже изучающего чужое тело. Жарко, жарко, тут действительно жарко, о какой работе может идти речь? Гейзлер ненадолго оторвался от своего занятия, подцепил чужой свитер, потянув его вверх, заставляя отцепиться от себя и трости и снять мешающую одежду, и развернул к себе, прислонив к доске. Математик как-то обреченно подумал, что рубашка наверняка уже испачкалась мелом, и открыл глаза. Ньютон смотрел на него. Внимательно и сосредоточенно. Смотрел и продолжал изучать, расстегивая пуговицы рубашки и теребя пряжку ремня. Достаточно грубо, словно доктор Готтлиб был каким-то образцом, но при этом достаточно мягко и медленно, чтобы, казалось, ожоги, оставленные его пальцами, не остывали слишком быстро. Германн приоткрыл рот, выдыхая, казалось, облачко пара. Успел глотнуть свежего воздуха, за мгновение до того как чужие губы прижались к его губам в поцелуе. Руки Ньютона по-хозяйски скользнули под ремень, заставив вздрогнуть и застонать уже в голос, запрокидывая голову; биолог незамедлительно провел языком по чужой шее, и Германн совсем потерял над собой контроль, закусывая губу до крови и обмякая, позволяя подхватить себя и усадить на одну из ступенек стремянки. Ньютон продолжал смотреть на него, и его глаза, казалось, светились, как и у кайдзю. «Какие, к черту, кайдзю? – подумал математик, сцепляя руки в замок за шеей Гейзлера и притягивая того к себе. – Кайдзю – хладнокровные создания. Ты же – нисколько…». – Германн! А потом Германн распахнул глаза и закашлялся, прижав руку ко рту, потому что содержимое желудка просилось наружу. Мир слишком расплывался перед глазами, но тараторившего Ньютона не услышать было невозможно. – Ох, черт побери, Германн, ты не представляешь, как ты меня напугал, я говорил тебе, что такая парилка добром не кончится, почему ты не послушал меня, почему ты никогда меня не слушаешь, Германн, а если бы я не успел тебя подхватить и принести тебе воды, ты хоть знаешь, чем тогда все это могло закончиться, черт побери, Германн, почему обязательно нужно было… – Ньютон, помолчи. Готтлиб сглотнул и выдохнул, массируя виски. Внезапно осознал, что сидит на полу без своего свитера и в мокрой насквозь рубашке, и вздрогнул. – Что… что произошло? – Я просто поднял твой мел, пощелкал у тебя перед лицом, – Ньютон и мир вокруг становились четче, и стало понятно, что биолог довольно сильно испуган, – а потом у тебя закатились глаза, и ты грохнулся бы на пол, не успей я тебя подхватить. А тяжелое дыхание, бред, галлюцинации, судя по твоим словам, сухая и горячая кожа – типичные признаки теплового удара. Я говорил тебе: в этой жарище только готовить кайдзю в собственном соку, а никак не работать! Готтлиб таращился на него во все глаза, а затем открыл рот, собираясь что-то сказать, – и закрыл его обратно. Привиделось? Все эти прикосновения, ощущения, дыхание – галлюцинации от теплового удара? Он облизнул пересохшие губы. Нижняя не прокушена. Значит, действительно привиделось. «Жалко… нет, подожди, что?!». – Германн, – сказал Ньютон, – пообещай, что в следующий раз ты все-таки включишь кондиционеры, и мы будем работать в нормальных условиях. – Хорошо, – покорно согласился Готтлиб, думая о чем-то своем. – Значит, больше никакой парилки? – Да. Никакой парилки. – Ге-е-ерма-а-анн! – на следующий же день буквально выл Ньютон, стуча зубами и подпрыгивая в танце, которому его научили пилоты «Черного Альфы». – Ну почему ты всегда бросаешься из крайности в крайность?! – Ньютон, заткнись! – рявкнул Германн, кутаясь в свою парку. – Больше никакой парилки в этой чертовой лаборатории! Никакой! – Но у меня на столе наледь! Герм, если ты свалишься с простудой, я не буду тебе помогать! Готтлиб привычно огрызнулся, поворачиваясь к доске и вновь принимаясь чертить формулы. Будет, куда же он денется. В любом случае как только оставшаяся часть Шаттердома прознает об этом холоде, вчерашняя жара покажется просто прекрасной погодой на фоне толпы людей, пришедших хоть немного охладиться. Тогда уже точно будет не до работы.