Чисто монохромное убийство

      Жизнь художника — нелегка и бедна во все времена. Впрочем, это длится до того эпохального момента, когда одним солнечным днём, неожиданно-внезапно, склоняется с небес светозарное лицо богатого клиента. Тогда сердце замирает, нюх трепещет вдыхая в воздухе вкус возможностей, а глаза щурятся до слёз, силясь рассмотреть лицо господина. Некоторое время не верится, что фортуна, наконец-то, повернулась лицом, а не одной из филейных частей, как было До... До этого был бандит-отец и шлюха-мать. Тяжёлое детство. Деревянные игрушки. И те, к полу прибитые. Он не видел доброты, нет; он чувствовал только боль, унижение и нужду. У него, несомненно, имелся талант, но с его положением в обществе, его пустили только художественно отмывать полы в Большой опере. День за днём. Сменялись сезоны. Год за годом. Но, он никогда никому не жаловался, даже в тот день, страшно голодный, он сидел на улице, подпирая спиной сырую кладку стены, и просил спешащих прохожих остановиться, чтобы нарисовать их прекрасный лик мелками. На асфальте. Иногда люди останавливались, качали головой, кидали пенни и быстро удалялись. Бывало, что джентльмены выглядывали из двуколки и, нетерпеливо зазывая, просили куда-то поехать с ними. Шики их боялся, потому-что у него больше не было друзей. В такие моменты, он притворялся заразным и показывал расчёсы на руках. То был щёлок, добавляемый в воду, для отмывания полов, но джентльмены всегда, фукая, уезжали, стегая коней. — Ты умеешь рисовать? — так он спросил, заслоняя собой солнце и сам светясь, подобно ангелу, сошедшему с ясного неба. — Да, сэр, — ответил я. — Могу нарисовать Вас, сэр. А ещё улицу, этих людей, небо. Я могу нарисовать всё что угодно. По памяти, сэр. — Ты можешь нарисовать нечто мёртвое таким, будто оно живое? Поколебавшись, я ответил: — Да, сэр. Несомненно. Его тёплая рука легла на макушку и, потрепав волосы, этот мужчина, разогнал полчища вшей, даже не побрезговав. Он улыбался. Он всегда ему улыбался. Мягко, божественно, по-отечески. Тогда Шики впервые не испугался, а позволил увести себя с улицы. Подальше от шума, людей и нечистот. Идти было совсем недалеко; богатый квартал, высокие кованые ворота, особняк с вьющимся плющом на ржавой табличке. За дверью — шикарное убранство. Шики топтался у порога в мокрых ботинках, боясь войти, чтобы не наследить на пёстрые ковры. Он представился как Рюуко Рей, доктор. У мальчишки тут же зачесалось всё тело и заныло под рёбрами, где сердце. Мужчина посмеялся в голос и, проводя внутрь дома, сказал, что он стоматолог. Всё тут же перестало болеть, а челюсти плотно сжались, не оголяя зубы. Хозяин накормил его в большой столовой. Шики с роду там много не ел за раз. Мама кормила его одной сиськой до пяти лет, вторую, в разгаре оргии, оторвал пьяный клиент; потом тем, что удавалось вытянуть из помойного ведра под столом, пока отец обсуждал с дружками план грабежа очередного денди, вот и вырос мальчик недомерком. А потом, он отвёл парня в подвал. За спиной, заскрипев, как умирающий шакал, тяжело закрылась железная дверь, выкрашенная в жёлтую краску с оранжевыми ромашками. Зажегся свет в керосиновой лампе, освещая большое помещение со стеллажами, полными банок с разноцветной жидкостью. Внутри банок, что-то темнело, и, казалось, шевелилось, отражаясь в игре свето-тени от фонаря и шагов посетителей. — Что это? Рюуко зашёл за стеллаж и посмотрел оттуда сквозь прозрачное стекло на художника, красными глазами. — Эмбрионы, — ответил он и поднял фонарь выше. То, что было внутри банки, действительно, напоминало человеческое дитя — жертву абортов, что не раз видел Шики в помойке, возле миссионерской больницы. И тут, тёмное тельце выпустило пару пузырьков и открыло блёклые, сизые глаза, ощерив в страшной гримасе перекошенный рот, полный кривых, длинных зубов. — Его зовут Вася. Мутация цыганки и кактуса. А вон того, что позади, смотрит на тебя и машет пятой ручкой — Икабод, гибрид второго поколения. Прелесть. — Они… живые? — мальчишка пятился к двери, выронив из сжатой ладошки набор мелков. — Конечно не все, — фыркнул Рюуко. — Разумеется, многие погибли в ходе экспериментов. Ну да ладно — сделаю ещё. Материала предостаточно. Лучше скажи-ка мне вот что, Шики: ты всё это за сколько нарисуешь? — Времени? — О, времени у тебя будет предостаточно. Десять фунтов хватит? — Х…хватит. А можно я на улице нарисую. У меня хорошая память! — Нет. И тогда, этот монстр ушёл, оттолкнув кинувшегося мальчишку ногой от двери. Он оставил на столе лишь фонарь, пачку белых листов и карандаши для рисования. Набор дегенерата. Настоящий художник творит мелками! На полу! Сначала Рюуко приходил два раза в день: приносил еду, менял фонарь, уносил ведро, ни разу не посмотрев на труды под ногами. Потом каждый день. Потом, через день. А потом осталась лишь темнота, голод и бульканье кусков плоти в банках. Сильный голод! Время текло медленно, а рассол был ничего так. Закуска тоже, только сначала она сопротивлялась. Некоторые даже издавали звуки, но на вкус всё одно, как просроченные консервы с осьминогами. Банки весело бились о стены. А потом пришёл Он… Дверь накалилась докрасна и потекла по каменным ступеням, словно раскалённая лава из жерла вулкана. В проёме, в дрожащем мареве жара, показалась огненная фигура истинного демона. Он открыл безумно-дикие, зелёные глаза и взмахнул впереди себя топором. — Рюуко! Я знаю, что ты сделал прошлым летом! Выходи! Шики от страха вполз под стол и затих там. Чудовище шагнуло в подвал, с хрустом, давя осколки банок на полу и освещая себе путь собой, словно факелом. Художник уставился на его тень, лезвие топора и стальные сапоги, наступившие на один из рисунков. Кажется, он где-то раньше видел эти сапоги. — Я сожгу твою нору! Слышишь? — Оу, зачем же так кричать? Я работал. — Ты ответишь за это! — Врачебная ошибка. С кем не бывает. Слишком короткий анамнез… Клиент, хм-м, клиентка. М-да, клиенткО не совсем правильно выразило своё мнение до операции. Разве я виноват в этом? Мои руки не для скуки. Впрочем, я могу предложить компенсацию, пока ты здесь. Как насчёт, проколоть соски? — Рюуко… — Зарычал огненный демон и махом пламени опрокинул стеллажи. От грохота, Шики пискнул и закрыл уши руками и не помнил, что произошло дальше, но спустя время пламя стало темнеть, а по полу подул сквозняк. Шики решил бежать, пока есть такая возможность. Да, он видел какие-то бумаги, вывалившиеся из полок стола, но не придал им значения. Пахло гарью, везде были следы крови. Труп? Нет, трупов он не видел. Доктор был жив. Он был в холле, полулежал на кушетке, пил чай и что-то рисовал в альбоме ненавистными карандашами. Чёртовыми, маленькими, полыми палками с грифелем внутри, черкал ими на куске растолчённой коры деревьев. Абсурд! Душа художника не потерпит такого издевательства над искусством. И что он сделал? Воткнул карандаш в глаз доктора. И всё? Да, и убежал. Он за мной погнался, но путь отрезал проехавший мимо кэб. Во сколько это произошло? Двенадцатого июня, семьдесят четвёртого, около десяти вечера. — Какого? — Двенадцатого июня, сэр. — Семьдесят четвёртого, чего? — Этого года, сэр, — мальчишка смешно и недоумённо хлопнул глазами, — 1874 года. — . . . Дневник Акиры. Шики — сумасшедший уличный художник, попадает под программу по защите свидетелей Рюуко; рапортом от Широганэ, в тот же день попадает в унитарное психоневрологическое отделение. Рекомендуется шоковая терапия и полная изоляция от общества. Временные неувязки. Разобраться.