Агентство "Кенотаф"

Столица любила праздники: стемнело, и почти в каждом окне зажглись нити гирлянд. Страйкер смотрел на них из комфортной, обволакивающей темноты. Фонари рыже горели, окруженные расплывчатым ореолом, влажная листва в их свете казалась маслянистой и черной. Страйкер ждал — у него не было выбора. Он бесшумно прошелся по комнате. Шелест деревьев за окном напоминал эхо отдаленных аплодисментов. Дверь приемной открывалась прямо в свежую, промозглую ночь. Страйкер шагнул за порог, окунувшись в густой, сладкий воздух с легчайшим привкусом бензина: они расположились не то чтобы в центре, но и не на окраине — обычные жилые дома соседствовали с небольшими частными фирмочками и магазинами из тех, в которых хозяева живут на втором этаже. Их агентство вписалось как родное. Беретта покупала в пекарне через дорогу булочки к завтраку, Кольт облюбовал маленький книжный, а Зиг все никак не могла привыкнуть к изобилию в зеленной лавке. Соседи узнавали их в лицо, здоровались с ними. Как-то раз Страйкер увидел, как бабулька из пекарни гладит Кольта по голове. Кольта! Эти люди не ведали страха, потому что не знали опасности: дети и старики иной, безопасной жизни. Страйкер ел их хлеб и лил в кофе молоко из бутылок, которые молочник ставил им под дверь каждое утро. Как-то днем Страйкер прилег на диван в приемной. Они никого не ждали, двери, окна были открыты — примета новой жизни, — пол горел рыжиной в солнечных лучах. Беретта мурлыкала что-то под нос, скользила от стола к полкам, пересекая волны света из окон и двери. Страйкер следил за ее теплой тенью. Так он и уснул, и снились ему Эргастулум и острая, кровавая свобода с привкусом гари. Он проснулся, и на секунду ему показалось, что он не спал, что Эргастулум — вот он, Страйкер чувствовал еле слышную горечь в воздухе и душное тепло, но ступни у него заледенели. Он открыл глаза и увидел, что его укрывает черный пиджак. Наверное, он замерз, и Марко укрыл его. Страйкер подтянулся повыше, лег головой на диванный валик и до самого вечера смотрел на улицу, впав в созерцательную кататонию. Мир за окном был с ним честен в своем чванливом невежестве и притворстве. Безмятежный ровный день скатывался в безопасный вечер, раз за разом, опять и снова. Одинаковое все. Страйкер вздохнул, отогнав воспоминание, и несколько раз поджал пальцы на ногах: он вышел на улицу босиком, ноги тут же озябли, но это было такое удовольствие — подъездная дорожка была выложена круглыми небольшими булыжниками, Страйкеру нравилось ходить по ней, чувствуя ступнями неровности. Камни влажно блестели. Страйкер прошелся до низких ворот и обратно. Все ограды вокруг были декоративные, одна видимость. Ожидание бесило его. Из-под бешенства прорывалась тяжелая, ставшая привычной тревога. Из-за поворота вынырнула машина, протянув лучи фар сквозь дождь. Страйкер открыл ворота с переливчатым скрипом — петли опять заржавели. «Нужно будет сказать Марко», — рассеянно подумал он и споткнулся об эту мысль, как не способен был споткнуться наяву. Отпустившая было его тревога снова вернулась, стала как будто гуще и злей: Беретта приехала одна. Страйкер смотрел, как она выбирается из машины, сначала с деликатным стуком опустив каблуки на дорожку и только потом выпрямившись одним гибким, изящным движением. Капли мороси тут же впились в толстую шерсть распахнутого серого полупальто. Сильнее запахло ее духами. — Страйкер! — Беретта чмокнула его в щеку. В свете фар и тумане мелкого дождя она на какое-то мгновение показалась Страйкеру незнакомкой, если не призраком — в этой ее шерстяной зауженной юбке, такой же серой, как и пальто, разве что на тон светлее, в свежей блузке, с жемчугом на шее. — У Кольта было собрание в школе. Классная хотела узнать, почему у него освобождение от физического воспитания. — Дай подумать. Потому что ему это как рыбе плавание? Потому что он в шрамах с ног до головы? — Потому что у него слабое здоровье, конечно, из-за которого он часто отсутствует в школе, — мягко поправила его Беретта. Как же Страйкер скучал по ее короткому черному платью и колготкам в сеточку. — Помоги мне. Из бумажных пакетов пахло овощами, мясом, но все забивали сладости. — Где Марко? — наконец-то решился спросить Страйкер, стоя на коврике у входа — зеленый пушистый ворс и «добро пожаловать». Беретта включила свет, комната тут же приняла вид обжитой и скучный. — Он поехал на автобусе. — Ты шутишь, что ли? С Береттой не надо было притворяться. Она посмотрела на него искоса со странным, не совсем понятным выражением и промолчала. Страйкер вкрадчиво подобрался к ней, потянул с плеч пальто — Беретта расслабленно расставила руки — наклонился к воротнику блузки и жадно вдохнул. Под слоем стылой чистоты, духов и шампуня таял запах ржавых гвоздей. — Беретта, — глухо позвал Страйкер. Она, не оборачиваясь, жестко почесала его под подбородком. — Он должен скоро прийти. Она ускользнула из приемной через заднюю, тоже служебную комнату на кухню. Страйкер слышал, как она шуршит пакетами, и из-за двери все сильнее тянет сырой животной кровью и треснувшими огурцами. Страйкер прилег было на диван — его место, наблюдательный пост — но понял, что не способен успокоиться. Что-то внутри него как будто вибрировало от нетерпения. Беретта на кухне заваривала чай. Волосы гладко сияли — шелковистый черный с редкими каштановыми прожилками. На столе стояли сразу три коробочки, Беретта по очереди зачерпывала из каждой, негромко считая вслух. Во всей ее фигуре проглядывала сытая чувственная удовлетворенность — в том, как она двигалась, как переминалась, перетекая с одной ноги на другую, и юбка мягко обрисовывала движения ее бедер. — Расскажи, — потребовал Страйкер. Беретта посмотрела на его мутное отражение в дверце шкафчика. Чайник булькал, окрашивая кипящую воду то в красный, то в синий. Беретта со щелчком сняла его с подставки, налила воду в заварной чайничек. Запахло ромашкой, зверобоем. Страйкер подумал, что вот так искусственно она пытается его успокоить, и взбесился до белых глаз и ломоты в виске. Ему хотелось убивать — легкое, игровое действие, веселье. Он мало веселился в последнее время, и лишь воспоминание о временах еще более голодных удерживало его от глупостей. Беретте он никогда бы не навредил. Она достала чашку, налила себе чаю и стала его пить. Одно то, что она не пыталась никак на него повлиять, успокоило Страйкера. — Не волнуйся, — сказала Беретта. — Он никуда не денется. Она выплеснула остатки чая в раковину. — А мне вот пора идти. У Кольта сегодня конкурс орфографии, — Беретта двумя руками поправляла волосы, глядясь в отражение в шкафчике. — Только блузку смени, — посоветовал Страйкер. — Но я ее только что надела. Страйкер провел по небольшому пятнышку у нее на плече, и оно тут же превратилось в неряшливый кровавый мазок. Беретта досадливо поморщилась. — Унюхают кровь — крику будет. — А если я скажу, что купила стейков? Страйкер молча ухмыльнулся. Беретта утомленно закатила глаза. Страйкер слушал, как она, цокая каблуками, неторопливо поднимается на второй этаж — при должной доле воображения можно было представить каждый шаг, дубовые полированные ступеньки, перила, тусклое ночное сияние витража на втором этаже. Страйкер, прикрыв глаза, дождался тихого скрипа двери и только потом сначала жадно обнюхал палец, а потом воровато облизнул его. Ему показалось, что рот его стянуло, как бывает, если долго ничего не ел. Воспоминание о голоде и тревога — специфические катализаторы. Он стоял, сложив руки на груди, палец указательной у губ, и смотрел в свое расплывчатое отражение в оконном стекле, а отражение смотрело на него — темная фигура, светлые только волосы, белки глаз и брюки, остальное — тьма. Краем уха Страйкер слышал, как Беретта спустилась, что-то сказала: то ли «я пошла», то ли еще что-то такое же бессмысленное и лишнее, итог здешней избыточной жизни, и ушла. Хлопок двери без скрежета ключа. Зачем? Никто из соседей не запирал дверей. Страйкер смотрел перед собой, в темноту собственного отражения, и ждал. Кровь призрачно горчила на языке — так, как будто он лизнул желчи. Такой же отравленной кровь показалась ему тогда, давно, когда Марко лежал, придавленный его коленом к полу. Тогда Страйкер облизнулся, и впервые в жизни от кровавого привкуса во рту его затошнило. До этого он бывал зол, весел, расстроен, он горевал и сердился, но тревогу — узнал впервые. Выматывающее, ядовитое чувство, сродни шипастому хлысту Беретты, которым она загоняла своих жертв в безнадежность и, следом, смерть. В тот момент Страйкер насторожился и задергался. Он привык себя слушать и слушаться — о безопасности он никогда не думал, чутье предупреждало его обычно о дополнительной дозе веселья. Чутье его не обмануло. Все вышло иначе: откуда ни возьмись понабежали сумеречные — смуглый здоровяк, какие-то двое разных блондинов с похожими повадками. Один из них кинул в Страйкера конвертом. Он был слишком взрослый мальчик, чтобы покупаться на такие элементарные отвлекающие маневры. Над ухом свистнул хлыст Беретты. Девица Конни что-то неразборчиво выкрикнула из своего угла. Блондин, который достался Страйкеру, оказался текучий и ядовитый, словно ртуть. Страйкер достал тонфы. Камень шуршал и сухо крошился, пыльная завеса повисла в воздухе точно полог. Место для массовой схватки было не лучшее. — Страйкер, — позвал Марко голосом таким же сухим и пыльным, как и каменная крошка вокруг. Страйкер услышал его. Марко сидел так, словно добрая половина костей у него оказалась раздроблена, из пролома в крыше на него лился солнечный свет, и волосы его и глаза казались седыми, лицо — причудливой маской белизны и крови. Схватка все еще продолжалась, Страйкер как будто раздвоился — он дрался и одновременно созерцал Марко, точно застывшего в прозрачной смоле выгоревшего света. — Корсика отзывает вас, — сказал Марко. В руках у него оказался листок из конверта. Страйкер сделал шаг назад, и блондин отступился от него как по команде, спрятав за спину руки. Беретта продолжала сражаться. Страйкер обошел блондина как неживое препятствие. Подпись на документе была подлинной, документ был подлинным. Страйкеру было чихать. — Уходите, — Марко смотрел на него, глаза его выцвели от тревоги. Страйкер как будто споткнулся. — Беретта! Они отступили. Страйкер бежал по крышам и желал вернуться, закончить начатое. Беспокойство жрало его изнутри — глубокое, страшное, беспокойство несущегося стихийного пожара и неминуемой западни. Если что Страйкер и приобрел за прошедшие пятнадцать лет — умение бояться. У него случилась в жизни большая, невосполнимая потеря, рубеж его неминуемого взросления. После этого ничто не могло его напугать. Почти ничто. — Срочное задание. С ними разговаривала мадам Джорджина, все такая же большая, вульгарная и опасная, как пулемет в блестках. — А где господин Корсика? — Чрезвычайно занят, — она курила сигарету в мундштуке, и вся комната пропахла горьким дымом. Страйкер слушал нетерпеливое шебуршание Зиг. — Вопрос жизни и смерти? — смягчив тон, вкрадчиво протянула Беретта. На мадам такие заходы не действовали. Она перевела на Беретту взгляд, настолько медленно, что Страйкеру почудился еле слышный скрип при движении ее глазных яблок. — Дипломатии и спокойствия, деточка, — невозмутимо ответила мадам, протянув очередной конверт пухлой рукой, затянутой в крупную сеточку митенки. Страйкер видел, как ведут себя животные, чуя запах смерти. Страйкер животным не был и смерти не боялся, и знал, что бывают вещи и похуже. Инстинкт самосохранения у него не работал, так что же это вопило и дергалось у него внутри? — Идем, — Беретта взяла его за руку, как когда-то давно, и повела вон из вонючей задымленной комнаты. Кольт и Зиг шли следом, Зиг молчала, и это было точно предвестие недалекой грозы. Тем же вечером они покинули Эргастулум, переплавивший ожидание войны во что-то новое и зыбкое. Из подворотен несло запахом перемен.

***

*** Эсминцы по сути своей являлись правительственными наемниками, им платили жалование, обеспечивали их работой и всем необходимым. Их веселье было весельем мусорщиков, обожавших свою работу. Им повезло: предназначение и желания их идеально совпадали. Счастливы люди, счастливые доставшимся им ремеслом. В съемной квартире — сплошь голые стены в трещинах, света нет, воды тоже — в ближайшем перевалочном пункте, куда они прибыли после разговора с мадам Джорджиной, их ждало уведомление о том, что в их услугах более не нуждаются — ни Уранос Корсика, ни правительство. Третий эсминец распускается, Беретта и Страйкер будут получать пенсию, Кольт и Зиг — пожизненное пособие. — Что это? — риторически спросил Страйкер. — Они отчего-то передумали уничтожать сумеречных. Теперь у них новые планы. Страйкер слушал, как Беретта ходит, часто стуча каблуками. В голове у него было пусто и тихо. — Какого хрена? Нам-то что от этого? — Страйкер смял бумажки в кулаке. Стук каблуков затих. — Знаешь, что мы такое? — спросила Беретта у него из-за спины. — Мы — оружие устрашения. Пугалки индивидуального пошива. Эргастулум можно уничтожить одной бомбежкой, можно прекратить производить «Церебро», и сумеречные сами передохнут. Правительство не делает первого и не делает второго, вместо этого запуская нас раз в пятнадцать лет в это гетто, чтобы мы устроили резню. — И что? — Им больше не нужна демонстративность, — голос Беретты был очень тихим. Страйкер смотрел на свой кулак, на бумажки, на тень от рукояток тонф над его плечами и ничего не понимал. — Да я сильнее любого сумеречного! В дверном проеме топталась Зиг, во рту у нее не было чупа-чупса, и взгляд единственного глаза казался потерянным. Кольт рядом с ней как будто то и дело порывался взять ее за руку. — Это значит, — сухо пояснила Беретта, — что они нашли способ или возможность справиться с ними. Помолчав, она добавила: — И с нами тоже. Страйкер, мысленно искавший какой-нибудь выход, вдруг осознал, насколько на самом деле беспомощен вне своего простого, кровавого мира, в котором тонфы были его главой и скипетром. Он не знал, к кому идти и кого трясти, не знал даже, у кого или откуда можно узнать, что происходит. К слову, что-то всегда происходило, но от нынешних перемен не понятно было, чего ждать. Итоги пока были неутешительны. — Корсика, — Страйкер говорил с уверенностью, которой не чувствовал, — нам нужен Корсика. Они повернули обратно. К пропускному пункту они подошли в потемках: над Эргастулумом висело ночное рыжее зарево, такое, словно улицы между домами выложили тлеющими угольями. Город наверняка веселился — в воздухе чувствовался грубый кровавый привкус. Военный, такой же наемник, проверил их документы, а потом посмотрел на них. Глаза у него были как будто вымороженные, в сетке полопавшихся сосудов: — Я не могу вас пропустить. Страйкер потянулся за тонфами. — Но и сдерживать вас не буду, себе дороже, просто доложу кому надо. Он не изменил позы, и в голосе его была только усталость. Страйкер так и застыл, не донеся руку до тонфы. Боку стало вдруг тепло — Кольт подвинулся к нему очень близко, словно желая и не решаясь прижаться. Страйкер никогда не боялся умереть, смерть была дешевкой, жизнь — тоже, но лишь для тех, кто делал их предметом купли-продажи. Страйкер любил убивать, любил смерть, но чужую. Он хотел жить, а если и умереть, то в итоге простого выбора — предательство или смерть. В этом случае решение было для него очевидным: бесшабашность и леска, почему-то обязательно леска, прохладные глаза и руки в тонких белесых шрамах. Страйкер видел свою смерть как наяву — траурное черное, ледяное белое. К будничной пошлости уставшего вояки над затрепанным журналом, смеху в дежурке за его спиной, к псовой вони от овчарки, сипло дышавшей на коврике в углу, он оказался не готов. Никто не сказал ему, что выбор — вот он, никакой определенности, ничего окончательного, Страйкер, лишь полотно неизвестности впереди, позади, вокруг. — Ночью поедет фура, вас подбросят, куда скажете, — не дождавшись ответа, наемник потянулся к телефону и заболботал в трубку что-то тихое и невнятное. Беретта взяла Страйкера за руку. Ему показалось, что ее пальцы подрагивают. Они вышли на воздух. Городские запахи курились над Эргастулумом — мусор, бензин от редких машин, душок безнравственной свободы. — Кого-то, наверное, прямо сейчас убивают, — мечтательно сказала Зиг и снова замолчала. — Надо ждать. Они принялись ждать. Вокруг Эргастулума простиралась пустошь в редких соцветиях крупных камней. Беретта уселась на такой, закурила, на камнях поменьше расположились Кольт и Зиг. Большинство зданий в Эргастулуме и его стены складывали из местного светлого песчаника. Стены в свете луны как будто сияли. Страйкер пошел, следуя за их изгибом. Мелкие камушки хрустели у него под ногами. Он положил ладонь на стену. Руки его на светлом фоне казались почти черными, татуировку на плече едва можно было разглядеть. Страйкер шел и с шорохом вел ладонью по камню. Луна следила за ним бесцветным неживым взглядом. Страйкер мог прямо сейчас, немедленно перебраться за стену, убить сумеречного, убить другого, убить пачку их, найти Марко… Страйкер повернулся и пошел обратно. Ладонь у него зудела и была вся белая. Рядом с пропускным пунктом стоял прежний наемник и курил. Свет сигареты красной точечкой горел в сероватых ночных сумерках. Сильно пахло табаком. Очевидно, наемник дымил достаточно долго. Увидев Страйкера, он тут же убрался в сторожку. Страйкер зашел следом. Беретта сидела на топчане в углу, с самого края, Зиг и Кольт спали, свернувшись в плотный клубок и положив головы — щека к щеке — ей на колени. Страйкер смотрел на них, и его время, прежде контрастное — отдых и ожидание, перемежаемые ярким на вкус и цвет весельем — превращалось в пепельную долину с далеким черным окоемом. Он совершил выбор, предавший саму его суть, и даже не понял этого. — Уже скоро, — наемник кашлянул и принялся читать газету. Фура пришла под утро. Небо посветлело, сделалось розоватым по краям и бело-голубым в серединке. Зиг зевала и по-детски терла глаза, прижимая топор к груди на манер куклы, Кольт откровенно дремал, уткнувшись Беретте в рукав. Опасности не было, задания не было, и они вели себя на взгляд Страйкера как совершенные незнакомцы. Наемник долго и унизительно торговался с водителем. Беретта смотрела куда-то в край рыжеватой пустоши, и казалось, словно ночь никак не уйдет с ее лица. Наконец они поехали. Было скучно и тряско. Они вернулись в тот же самый перевалочный пункт, этот дополнительный порог перед воротами в Эргастулум. Их никто не ждал. Водитель высадил их на главной площади и посоветовал сходить в ратушу, обратиться к коменданту. Они пошли. Полчаса местная тощая тетка в кокетливой вязаной жакетке бегала мимо них по кабинетам, опасливо кося близорукими глазами. Оказалось, их судьба решена. Их ждал ближайший городок, выросший у дороги на Эргастулум, и запрет на отъезд без уведомления шерифа. У городка был номер и не было названия. Комендант подвез их на личном транспорте — за пределами Эргастулума машины водились не только у гангстерской верхушки и полиции. Всю дорогу Беретта копалась в ворохе документов, который им выдали. В городке их передали на руки какому-то местному управленцу, по совместительству риэлтору, который в момент сторговал, а, точнее, привел их как заблудившихся овечек в какой-то безликий пустующий дом. Страйкер привычно осмотрел его: старый; скрипящие половицы и деревянные стены с едва уловимым плесневелым душком, хороший подвал, бойлер, вода и исправная проводка. Страйкер включил везде свет, долго принюхивался, гарью так и не запахло. Бодрый человечек, так и оставшийся неизвестным, вроде трупов, которыми Страйкер устилал свой путь, отдал им ключи и ушел. Страйкер на всю жизнь запомнил гостиную — грубые темные стены, слой пыли на полу, серое небо за окном и растерянную Беретту посреди всего этого. В тот пасмурный день у нее не было тени.

***

Так они начали свое существование. Кольт и Зиг, конечно, могли уйти, даже несмотря на собственное совершеннолетие — ни Беретту, ни Страйкера не назначали официально их опекунами, но никому из них не пришло это в голову: они привыкли друг к другу, перемены напугали их, управление собственной судьбой как будто уплыло из рук, и они сделали то, что умели — по-звериному затаились и принялись выжидать. Им хорошо платили, каждый месяц приходили переводы, за которыми ходила Беретта. Город их не жаловал и боялся. Они, со своей стороны, никогда прежде не жили подолгу в одном месте. Неопределенная определенность вытягивала силы. Однажды утром Страйкер расколотил о стену половину недавно купленных тарелок: Беретта надела принятое в городе наивное светлое платье по колено. Страйкер застал ее, заплетающую Зиг косу. Зиг сидела, притихшая и обыкновенная без своих дерзких хвостиков, Беретта стояла у нее за спиной. Обе казались призраками себя прежних. Страйкер вдруг понял, что давно не видел Кольта. Ярость стукнула в виски. Страйкер мог убивать, он хотел убивать и не смел этого сделать — вдруг оказалось, что ему есть что терять. Он все еще не чувствовал себя слабым. Злость требовала выхода. Осколок тарелки в полете оцарапал Беретте щеку. Она потом варила кофе и воровато слизывала кровь, далеко вытягивая язык, и довольно, сладострастно щурилась. После этого по городу прошел слух, что Страйкер бьет свою жену. Они с Береттой вместе хохотали над этим. Молва наделила их странную семью отцом-тираном Страйкером, Беретту за глаза называли шлюхой и прошмандовкой, Зиг считали умственно неполноценной, Кольта и вообще частенько принимали за привидение. На самом деле городок, в общем, был неплох — тихий, пасторальный. Пустошь заканчивалась далеко за его границами, но ее рыжее дыхание чувствовалось и здесь: зелень на газонах походила на мох или плесень, редкие деревья шелестели сухой, палевой листвой, и только за чертой города, в жиденькой рощице можно было найти единственное на всю округу озерцо. В утро разбитой посуды Страйкер впервые пошел к нему. Пахло тинистой загнившей влагой. Страйкер вошел в воду как был, разве что снял привычные черные тапочки. Он единственный продолжал носить жилет разрушителя. Вода грязно взбаламутилась, под ногами было склизко и отвратительно мягко. Страйкер пошел вперед. Все озеро оказалось ему по колено. Где-то на середине его Страйкер расхохотался от этого понимания и смеялся до икоты, нарезая круги в коричневатой вонючей воде. Мерзкий налет со штанов так и не отстирался, нужно было покупать новые. В местном магазине не продавали ничего белого, или штанов длиной три четверти, или белых штанов длиной три четверти. И сшить такие оказалось невозможно. Страйкеру навязали джинсы. Год той бесконечной, как будто илистой жизни вышел пыточным компромиссом, таким же как грубые джинсы вместо привычных белых штанов. За тот год Беретта бросила курить, Зиг — покупать леденцы. Кольт целыми днями охотился по чужим подвалам за грызунами и потом тайком, в ночи оттирал на кухне перепачканные кинжалы. Каждое утро из-за этого всегда пахло мускусом и железом. За месяц до годовщины их переезда в город, вместе с деньгами пришло письмо с требованием сдать оружие местному шерифу и окончательным запретом на переезд с места приписки. Тем вечером, в отсутствие Зиг и Кольта, Беретта вынесла на террасу кувшин лимонада. Питались они чем попало: сухими завтраками, готовыми замороженными обедами и полуфабрикатами, Кольт и вообще, кажется, жил на одной морковке. А вот смешивать напитки Беретта любила; в кувшине плавали льдинки в форме звездочек и спиральки из цедры. Солнце закатывалось за чахлые деревья, качели, подвешенные к потолку, натужно скрипели под весом Страйкера. Беретта налила ему и себе лимонаду. Страйкер смотрел, как она пьет. Волосы у нее отросли, прическа стала неаккуратной. Беретта словно бы выцвела. «Моя ошибка, — думал Страйкер, — в том, что я решил, что на этом все закончится». Одна уступка — и все становится только хуже. Ему вдруг показалось таким простым — заявиться в Эргастулум, пересечь воображаемую черту невозврата, найти Корсику (убить, убить Корсику! — вспыхнуло в нем), вытрясти из него объяснения, а дальше уж как пойдет. Беретта хрустнула льдинкой. Страйкер посмотрел на нее и в свете заката увидел мертвой и окровавленной. Он знал, что она сумеет за себя постоять, представлял меру ее жестокости — и все равно боялся за нее, за остальных — тоже, хоть и меньше в разы, и страх этот был сильнее его. Той ночью он придумал написать письмо и отправить его почти наугад, в молоко. Адрес: Эргастулум, бордель… Как же его? Страйкер решил обратиться к холоднокровной суке Джоджине. На следующий день он как раз стучал ручкой по столу под недовольным взглядом почтальона, силясь вспомнить название, как вдруг заметил, что тапочек его порвался. Большой палец выглядывал наружу, и подошва наполовину отслоилась. У Страйкера вдруг зазвенело в голове. Иррационально, нелогично на него накатила паника, он схватил недописанное письмо и скорым шагом вылетел, почти выбежал на улицу. Через дорогу открытыми дверями на него смотрел единственный обувной в городе. В нем нашлись кроссовки, ботинки, сандалии и резиновые сапоги. Тапочки, какие привык носить Страйкер — нет. — Это что, балетки? — спросил продавец, вертя их в руках. Страйкер понятия не имел, как называется его обувь. Ему просто нужна была точно такая же пара. Продавец нерешительно предложил ему кеды. — Нет, — настойчиво повторял Страйкер, удивляясь недогадливости этого человека. — Мне нужны тапочки. Вот такие. Тапочки. И, очевидно, что-то было в его тоне, что-то убедительное, из-за чего продавец бормотнул, что поищет на складе. Страйкер выждал минуту, прикрыв глаза и ни о чем не думая, и пошел за ним. Продавец просто мялся среди полок. Страйкер свернул ему шею, как курице, одним небрежным, уверенным движением. Его первое убийство за год. Страйкер вскрыл трупу горло, вымазал руки по локоть в крови, забрызгав одинаковые белые коробки с обувью, Страйкер хохотал и бесновался, пинал еще теплое тело. Он фантазировал об этом, глядя на продавца, бескровно умершего в узком проходе на чистом, незапятнанном полу. Его свежая рубашка, дурацкий галстук и начищенные до блеска ботинки остались чисты. Страйкер не чувствовал ничего, кроме тупой рези в желудке, как при отравлении. Он открыл с ноги дверь черного хода, стараясь ни к чему не прикасаться, и пошел домой босиком, выбросив по дороге порванные тапочки в одну из урн. Беретта вешала во дворе белье. Химическая вонь кондиционера забивала все прочие запахи. Страйкер молча смотрел ей в спину, обтянутую невыразительной светленькой материей, на отросшие, небрежно подколотые волосы, и не узнавал ее. Она вдруг показалась ему чужой, причем не так как прежде: Страйкер не узнавал даже ее язык тела. Он понаблюдал за ней какое-то время и, пригнувшись, осторожно двинулся вокруг дома. В гостиной, спиной к открытой двери на веранду сидел он сам — в нелюбимых джинсах, кроссовках — и что-то чинил, насвистывая и скребя отверткой. Радио на кухне фоном играло ненавязчивый джаз. На заднем дворе Страйкера ждал Марко Адриано на их садовой неуклюжей мебели в компании торта с единственной свечой, желтоватой и толстой, какие держат на случай, если в доме вдруг отключится свет. — С годовщиной, — Марко поджег свечу. Запахло воском, жженым фитилем и ванилью. Страйкер жадно рассматривал его. Все так же в черном, все такой же бледный, и взгляд — по-прежнему отстраненный, с искоркой тревоги на дне. Единственное отличие — у Марко, оказывается, поседели виски. Страйкеру показалось, что впервые за год с лишним он вдохнул полной грудью. Он бросился к Марко одним тягучим, слитным прыжком… Фальшивая Беретта продолжала развешивать простыни, каждую встряхивая со звонким хлопком, радио сменило один вечерний ровненький джаз на другой. — Я пришел за твоей жизнью, — невыразительно сказал Марко. Страйкер смотрел на свои руки у него на шее. На костяшки упала тяжелая капля крови, расплылась. Потом еще и еще одна. Он чувствовал, как горячая кровь омывает лески. «Какой-то не слишком удачный сегодня день», — подумалось Страйкеру. — Ну хватит. Марко презрительно сжал губы, убирая леску в браслет. — Долго же ты шел, — прохрипел Страйкер, потирая шею. Кожа стала скользкой из-за крови. Тут с Марко случилось чудесное: выражение лица его осталось прежним, но само лицо поменялось разительно — глазницы как будто потемнели и запали, радужки стали цвета ведьминского огня с болот, холодного, гнилушечного оттенка. Руки Марко как будто зажили своей отдельной жизнью — взметнулись и принялись душить Страйкера, прижав его собственные пальцы к его же шее. Царапины горели, дышать становилось все тяжелее. Страйкер чувствовал как его медленно, ощутимо заполняет легкость. Под взглядом Марко — без преувеличения горящим и, одновременно, таким холодным, что лицо от него словно бы начинало неметь — Страйкеру почудилось странное: словно какая-то часть его окоченела, незаметно уснула. Ее пробуждение он почувствовал очень ясно. Закат накрыл дом алой крышкой, такой яркой, что Страйкеру вдруг показалось, что это его кровь испаряется красной пеной. Застрекотали вечерние кузнечики. Густые прозрачные сумерки залили землю ярким прибоем. Марко лежал, укрытый мягкой ночной тенью, глаза его были как зеленоватые светлячки. Страйкер заскучал. Он поднял руку и жестко ударил Марко сбоку в висок. Хватка на горле тут же ослабла. Страйкер втянул воздух с хриплым посвистыванием. Во рту стоял привкус крови, на горло как будто надели слишком тугой ошейник, дышать удавалось с трудом. Страйкер был счастлив. — Марко, — позвал он и потерся стояком о его пах. Лицо Марко казалось все таким же спокойным, ни малейшего отвращения на нем не возникло. — Слезь с меня, — он не пошевелился. Страйкер неудобно согнулся и уткнулся ему куда-то в ключицы, в устье аккуратно застегнутого воротничка. От Марко чисто пахло разгоряченной кожей и каким-то одеколоном — свежий запах, мужской до наивности. Страйкер никогда не умел говорить о том, что действительно важно. — Я скучал, — он с трудом вымучил эти два коротеньких слова, показал собственную слабость, которая мучила его пятнадцать лет и год сверх того. Его слова — две замочные скважины в половину его жизни. Спас, теперь уже Марко, всегда был с ним. Страйкер вдруг вспомнил Вестгейт и долгую, утомительно-приятную ночь, кровавую, сочную, и рассвет после нее. Они с Береттой встречали его на крыше. Солнце восходило чистое, лимонно-желтое, веером рассыпая острые, тонкие лучи. Каждый из них был точно след от пули, разогревшейся в полете до жаркой точки. Беретта сидела, изрешеченная этим ярким дождем, вся золотистая и свежая, подставив лицо утреннему ветру, и казалась бессмертной. Под ногами у нее раскинулась извилистая трещина улицы, залитой кровью, черное ущелье, из которого поднимался утробный запах. Ветер сладко его разбавлял. Кровь на руках у Страйкера свернулась, засохла и начала отслаиваться крупными хлопьями. Он повернул голову. Рядом с ним стоял призрачный, полупрозрачный Спас: растрепанный, по-детски круглощекий, с отрешенным, жестким выражением лица. Он будто почувствовал, что на него смотрят и очнулся. Страйкер увидел еле заметную улыбку, из-за которой Спас вдруг сделался застенчивым и почти мечтательным. Страйкер протянул руку, провел черту ото лба до кончика носа. В его воображении темный след неровно лег на светлую кожу, наяву — на крышу посыпалась черная сухая крошка. Неважно. Все эти пятнадцать лет они так и путешествовали втроем, неразлучные: Страйкер, Спас и Беретта — как на той давнишней детской фотографии, на которой Страйкер обнимал их обоих. Так должно было быть или стать по крайней мере. И так оно в конце концов стало. Становилось прямо сейчас. — Слезь с меня, Страйкер, — холодно потребовал Марко, жестко оттянув его голову за волосы на затылке. — Прости меня, — попросил Страйкер. Теперь, когда он получил желаемое или по крайней мере был близок к этому, он мог подставить беззащитное горло — в прямом и переносных смыслах. Лицо Марко совершенно закаменело, задергалось левое веко. Позади что-то скрипнуло. Из подвала вылезла Беретта — в своем прежнем коротком черном платье, босоногая и словно бы посвежевшая. У Страйкера на мгновение сбилось дыхание. Беретта, как будто ничуть не удивленная тем, что происходит, заговорщически подмигнула. Следом за ней из подвала выбралась Зиг — задорно хвостатая — вытащила свой топор. Он никак не хотел пролезать, и Кольт помогал ей, подталкивая снизу. Сам Кольт выглядел точно так же, как и раньше. Марко сбросил Страйкера одним точным пинком. Его рубашка вся покрылась кровавыми пятнами. Страйкер снисходительно наблюдал за тем, как он пытается отряхнуться, но только делает хуже. — Помоги мне, — Беретта отвлекла его, втолкнув в руку пузырек с лаком. Окончательно стемнело. Фальшивые Страйкер и Беретта убрались в дом, на кухне включился свет и лег ровным квадратом на траву. На террасе зажегся яркий фонарь, и ночные бабочки с шорохом принялись виться вокруг него. Марко, усевшись на стул, продолжал возить рукой по рубашке, но как-то рассеянно. Свеча горела в торте, оплывая на кремовые розочки. Кольт подождал, потянулся было за кинжалом, но потом передумал и поделил торт, промяв его пальцем. Они с Зиг жадно съели по куску. Зиг жевала, не выпуская из объятий топора. Страйкер красил Беретте ногти на подрагивающих пальцах. Из-за плохого освещения занятие это требовало полной сосредоточенности. Страйкер наклонился к самому столу. Беретта взяла его рукой за подбородок, зажала его ногу между колен. — Представляешь, за Кольта и Зиг у нас сумеречные… Страйкер понял, что попал в захват лишь когда попытался из него вывернуться. Марко ровно смотрел на него, сложив на столе руки. — Пусти меня, — глухо приказал Страйкер. — Ни медальонов, ни, соответственно, чипов, — Беретта любовалась накрашенными ногтями. — У всего есть своя цена, — безмятежно вставил Марко. Страйкер перестал копошиться. — Ты знаешь, что происходит? Я имею в виду вообще. — Нет, — Марко, помрачнев, сплел пальцы в замок. — А что тогда ты здесь делаешь? Хотя бы какой-нибудь план у тебя есть? — По завоеванию мира, например, — уронила Беретта в напряженной тишине. — Чего нет, того нет, — Марко пожал плечами. — Но я хотя бы знаю, как он работает, этот мир.

***

Они полночи просидели на заднем дворе — он выходил в пустой тупик, и некому было заглянуть за старую, заржавевшую ограду. Зиг быстро озябла, плотно застегнула жилет и спрятала руки в карманы. Беретта помахивала в воздухе пальцами еще долго после того, как лак у нее на ногтях высох. Кольт дремал, уложив растрепанную голову на скрещенные на столе руки. Свет в доме рано погас, и все стихло. Марко молчал и казался почти что ненастоящим. Страйкер думал, что мог бы войти в дом и убить незваных гостей. И не думал о том, стоит ли ему доверять Марко Адриано. Все было правильно, сомнения оставили его. Под утро в гостиной открылось окно. Лицо женщины в темноте выглядело расплывчатым белым пятном. Марко быстро переговорил с ней, разделся, стащив испачканную рубашку и получил взамен свежую. — Пошли? В эту ночь у разрушителей снова появился выбор. — Где мы будем прятаться? — Страйкер намеренно выбрал неправильный вопрос, на который получил самый верный ответ из возможных: — Мы не будем. И они не стали.

***

За минувшие уже шестнадцать лет, Страйкер сначала с Береттой, а потом уже и с Зиг и Кольтом исходил все четыре гейта. Их путь свивался кровавой змеей, закусившей хвост. Голова ее располагалась в Эргастулуме. След разрушителей шел по кругу, становясь тем бледнее и бледнее, чем ближе они подбирались к началу: источник как будто пересыхал. Сначала сумеречных было много, потом поток их незаметно иссяк, от этого так жестоко был рад Страйкер, придя в Эргастулум. Это было точно возвращение домой: в гетто сумеречные расплодились как кролики в более-менее мирные времена. То, что во всем остальном мире их почти не осталось — тех, которых им заказывали — Страйкера не слишком-то настораживало. Его вообще многое оставляло равнодушным. Теперь Марко вел их, и Страйкер понимал, как много всего упустил. Мир раскинулся перед ним, иной, непознанный и широкий. Гейты оказались окраинами, форпостами, внешним кольцом, защищающим благоденствие внутренних областей страны и столицы. Они шли крысиными тропами иммигрантов, сначала в толпе из худых людей с запыленными одинаковыми лицами, а затем одни, после того, как отряд поймали, и люди сели прямо на землю, явно привычные к такому порядку вещей, а Марко тихо переговорил с кем-то главным, и их единственных пропустили. Потом они ловили попутки и долго тряслись по раздолбанным окольным дорогам в кузовах фермерских грузовичков, и Марко неизменно залезал в кабину к водителям, и сквозь заднее окошко видно было, как они всю дорогу разговаривают, и Марко смеется и явно шутит, становясь веселым и незнакомым. Стоило им сойти на дорогу, как напускное дружелюбие тут же стекало с него, лицо делалось жестким, взгляд — непроницаемым. Так, долгим кружным путем они подбирались к столице — шли, ловили попутки и, в конце концов, пересели на поезд. Ночью по вагону прошелся стюард, стуча и что-то негромко мурлыча в приоткрывшиеся двери. Страйкер проснулся было на голос, но не почувствовал никакой опасности и снова улегся, плотнее прижав Марко к стенке: верхние полки заняли Зиг с Кольтом, Беретта отхватила себе нижнюю целиком. Марко спал тяжело, морщился во сне, пальцы его сжимались, ему очевидно было жарко, на лбу выступил пот. Страйкер воровато лизнул его в основание шеи. Марко замер, дыхание его стало ровнее. Он улыбнулся и вдруг обнял Страйкера за плечи тяжелой, сонной рукой. Страйкер смотрел в его разгладившееся лицо, пока не задремал. Утром, когда он проснулся, за окном проплывала столица. Они успели умыться и неторопливо позавтракать при помощи все того же стюарда, а мимо все еще тянулось аккуратное предместье, все в домиках с яркими крышами и зелени садов и парков. — Долго еще? — Долго, — Марко выглядел расслабленным и сонным. Кольт с Зиг принялись играть в какую-то игру, которую купили на одной из станций. Зиг проигрывала, злилась и то и дело принималась кричать. Беретта достала откуда-то сигареты, опустила окно и закурила — дым потек сладкий, с апельсиновым привкусом. Поезд мягко покачивался, деликатно постукивая колесами. Марко сморило, и он уснул, положив Страйкеру голову на плечо. Тот сидел, стараясь не совершать резких движений, и грелся в насмешливом и ласковом взгляде Беретты. Они приехали на вокзал только вечером. Марко снова с кем-то разговаривал, прячась за вагонами. Вокруг царили запахи безопасной, сытой жизни — дорогого кофе, апельсинов с ближайшего лотка, выделанной кожи. Страйкеру здесь не нравилось. — Не нравится? — Марко встал у него за плечом. — Понравится. Здесь как в Эргастулуме. Только притворства больше. В Страйкере плеснуло интересом. — Начнем же. — Марко еле заметно улыбался. Они начали свою дорогу так же, как и прежде — с окраин и окольных путей. В городе открылось невинное с виду архивное агентство — работа с документами и некоторые виды побочной деятельности. Через неделю Страйкер вспомнил, что такое убивать. До этого сначала был мертвый штиль потерянного года, потом — дорога. Она сама по себе приносила ощущение движения, убаюкивала и отвлекала. Без нее Страйкер забеспокоился, в нем проснулся прежний голод. В тот первый раз Марко пошел с ним.

***

Лампа на складе со скрипом качалась, отбрасывая длинные изломанные тени. Марко сидел на ящике, и свет обтекал его то с одной стороны, то с другой в ритме покачиваний лампы. Освещение менялось, взгляд Марко — нет. Он расположился на самом верху башни из ящиков, весь пол вокруг был залит кровью: Страйкер отводил душу. Рядом с его ногами валялось темное и комковатое; чья-то неровно оторванная кисть, полчеловека. Страйкер то и дело облизывал соленые, быстросохнущие губы. Марко смотрел ему в макушку, и взгляд его был неподвижен и тяжел. Страйкер забрался к нему, сел рядом, расслабленно свесив руки между колен. Задавать вопросы было бесполезно. — Знаешь, я ведь все это время ждал тебя. Тогда… Ну, тогда, все так вышло, потому что оказалось другое, не такое, как я предполагал. Понимаешь, как будто я вернулся домой, а пришел на пожарище. Марко смотрел на него помертвевшим взглядом. Наверняка чувствовал, что Страйкер врет. Он врал: он пришел не к сгоревшему дому, а к разрушенному храму. — То было плохое решение, — проскрипел Марко. — Вернуться? У меня, наверное, не было выбора. И он его не хотел. — Тебя не тошнит? — С чего бы? — Марко словно искал в его словах подвох. Страйкер указал подбородком на пол. Марко непонимающе огляделся. — Видишь. Ты как я. Ты тоже убивал. Марко оскалился и явно не почувствовал этого. — Ты убивал не тех! — А сейчас? — вкрадчиво спросил Страйкер. — Сейчас — тех? У Марко на щеках ходили желваки. За ящиками зашуршало. — Я исправлюсь, — пообещал Страйкер. Он своего лица не видел, но видел Марко — у того вдруг расширились зрачки и покраснели кончики ушей. — Крысы, — протянул Страйкер, — противные, мерзкие твари. Одну упустишь, и все усилия насмарку. Страйкер смотрел, как долг овладевает Марко Адриано. Тот выпрямился, подобрался. Страйкер видел его внутреннее сопротивление. Он пинком столкнул Марко вниз. Тот приземлился достаточно ловко, но не удержался на ногах и перемазал в крови ладони и колени. Страйкер прыгнул следом, поднял Марко за локоть: — Нужно закончить начатое. Он понюхал воздух — порохом не пахло. За ящиками прятался кто-то последний. Марко постоял секунду и шагнул вперед. Страйкер обнял его за талию. Свистнула леска. Звук лопающейся кожи. Кровь. Страйкер чувствовал движения Марко всем телом. Затем — тишину. Они вышли на улицу. Темные широкие здания стояли почти вплотную друг к другу. В узкие щели со свистом задувал ветер. Страйкер прижал Марко к какой-то стене и жадно и упоительно долго целовал, как дрался до этого, спрятав окровавленные, мерзнущие руки под теплый пиджак. — Нам нужна будет новая обувь. Обувь они купили, все остальное со временем пришло к ним словно бы само собой: работа, работа и еще раз работа. Марко звал каждого из них на задания по очереди. Столица оказалась на редкость благодатной клоакой: как только они успевали примелькаться какой-нибудь группировке, Марко брал заказ от их конкурентов, они быстро подчищали хвосты и снова становились «теми людьми» из агентства, которое выполняет задания самого деликатного и неприятного свойства. Они нашли себе подходящий дом — приемная, спальни на втором этаже — и обжили его. Раньше, во время существования эсминцев, они все время находились в движении, то и дело перебирались с места на место. Теперь в этом не было нужды, зато появились новые требования, ведь их окружали одни и те же люди день за днем, необходимо было научиться соответствовать.

***

Первое, что сделал Марко — оформил опеку над Кольтом и Зиг. Нужно было видеть лицо последней, когда она посмотрела бумаги. — И что теперь? Мне звать тебя папочкой? А приставать ты ко мне будешь так же, как к приемной дочери? Зиг осваивала все доступные средства связи с окружающим миром. Телевизор ее решительно отравил. — Эй-эй, — одернул ее Страйкер, валяясь на диване. — Приставать здесь к нему буду только я. — Я имела в виду… — Зиг неожиданно смутилась. Марко смотрел мимо нее на Страйкера этим своим внимательным взглядом. — Хорошо, — сказала Зиг. Это прозвучало как «спасибо». Кольта Марко устроил в ближайшую школу. Тому неожиданно понравилось учиться, и Страйкер теперь периодически вздрагивал за завтраком от всяких «завтра я задержусь из-за экскурсии». На задания Марко брал их по очереди, сам — присутствовал каждый раз.

***

— Никак не пойму, чего ты добиваешься. Страйкер сыто развалился на диванчике, Марко напротив него деловито и споро пожирал ночной ужин. — Учу вас мимикрировать? Марко смотрел только в тарелку. — Как будто нас так просто спрячешь. — Я заметил, — Марко послал ему нечитаемый взгляд. — Еще когда увидел, что ты не снял пирсинга, когда… — Когда нас выставили из Эргастулума. Марко, помедлив, кивнул. — Ты бы еще сказал Беретте родинку с лица оторвать и выкинуть, — проворчал Страйкер. — Вот поэтому я и не пытаюсь вас прятать. — Нас, спрятать нас, — Страйкер под столом взял его за руку. — Мне поклясться, что я понимаю всю ответственность? — Понимаешь, ага. — ... Я научусь.

***

Они трахались. Убийства будили в Страйкере сексуальный аппетит и желание приласкаться. Марко давал ему желаемое, но и только. Близости между ними так и не возникло. До, во время и после Марко до удивительного оставался вещью в себе. По мнению Страйкера, плюс-минус все шло именно так, как и должно было: вот Марко, вот остальные, вот их призвание. Они достаточно быстро прижились. Страйкеру казалось, соседи должны были присмотреться к ним и почуять что-то неладное, но те наоборот, привыкли к их необычной внешности и со временем перестали обращать внимание на многочисленные странности: поздние ночные отлучки, странноватых типов, время от времени шмыгающих за дверь, их самих. Ах, эти, необычная, но милая семья. Даже дерзости Зиг, от которых она не способна была удержаться, сходили ей с рук как «особенности». Страйкер чувствовал себя как лиса, переехавшая на ПМЖ в курятник. Ему это нравилось, конечно, гладило его инстинкт охотника, держало в тонусе. Но Марко… У него явно была какая-то цель, неважно какая — пока им было по пути, Страйкера все устраивало. Он рассчитывал, что по пути им будет теперь всегда. Но… Каждое утро Марко ездил на велосипеде на почту. Ему приходили письма, много писем. Некоторые — из Эргастулума. Они иначе пахли: тревогой, плохими чернилами, иногда — порохом, иногда — духами. Марко читал их, складывал и подсовывал под локоть, а потом отрешенно смотрел в окно. Лицо его казалось ненастоящим, будто нарисованным в воздухе. Шрам выглядел огрехом художника. Потом Марко переводил взгляд на Страйкера и смотрел точно так же сквозь него, и что бы они ни делали друг с другом ночью, он выглядел при этом нетронутым и безмятежным. Страйкер наблюдал за ним, видел, что это тот же Спас, совершенно тот же, просто в другой обертке — в костюме вместо привычного жилета с двумя кругами у ворота. Но это отличие неожиданно меняло очень многое. Со временем в Страйкере проснулась тревога. Ему снилось, что он по-прежнему в безымянном городе, на террасе, качается на качелях и смотрит, как единым мгновением жизнь пролетает мимо: остывшая, без надежды и смысла, и как стареет сидящая рядом Беретта. Закат — разбавленный, желтоватый, в кувшине высыхает лимонад. И Марко, кажется, попросту не существует. Страйкер выдирался из этих снов с каким-то немыслимым усилием, но они как будто оставались с ним, кружили рядом. Страйкер шел искать Марко и находил его, но не облегчение. Марко смотрел, и взгляд его был как стена из матового стекла, за которой он прятался. Беспокойство поселилось в Страйкере и стало расти. Стоило Марко уйти, как в Страйкере просыпался неконтролируемый подспудный страх, что он уже не вернется... Такие мысли владели Страйкером той ночью на уютной, тихой кухне. Прошлое вилось над ним бессвязными полупрозрачными воспоминаниями, как пар над чашкой или след чайного запаха в воздухе.

***

Неожиданно хлопнула дверь, Страйкер вздрогнул, выплывая из задумчивости, как из транса, и насторожился. Шаги. Марко зашел на кухню. Страйкер мог бы спросить «как дела?» или, скажем, «что поделывал?», вместо этого он притиснул Марко к столу и жадно поцеловал. Страйкер умел оценивать обстановку в один беглый взгляд. Марко явился с улицы вымокший, лихорадочно горячий — пиджак, казалось, на нем стремительно высыхает, исходя паром — с чернющими из-за расширенных зрачков глазами. Когда Страйкер прижал его к столу, Марко сдавленно застонал в поцелуй. — Почему не с Береттой приехал? Страйкер стремительно запустил ладонь под пиджак и рубашку и теперь наглаживал Марко поясницу. Тот дрожал и еле ощутимо прогибался. — Потому что в автобусе можно стоять. Страйкер, шумно сопя, уткнулся носом ему за ухо. Пахло горячо и вкусно, меди в запахе почти не чувствовалось — очевидно, всю работу сделала Беретта. Стояк Марко упирался Страйкеру в бедро. Он медленно повел им. — Нет, — Марко жестко вцепился в него. — Замри. Страйкер послушно замер. Марко, вцепившись в его плечи, длинно, прерывисто выдохнул. — Экстремальные, наверное, вышли переговоры. — Они такими и должны были быть. Экстремально короткими. Марко часто, неглубоко дышал, уткнувшись лицом Страйкеру в плечо. Его лоб обжигал даже сквозь толстую ткань жилета. — Идем, — Страйкер вкрадчиво погладил его по спине, с удовольствием чувствуя, как Марко тянется за прикосновением. Марко поднимался по лестнице очень медленно, держась за стену. Страйкер шел за ним след в след. — Ты дрочил? — Да. Нет. Не помню. У Марко над верхней губой выступил пот. Страйкер нетерпеливо вытряхнул его из одежды, принялся торопливо вертеть, мучимый предвкушением и любопытством. Марко шипел и отзывался восхитительной дрожью на каждое прикосновение. Страйкер запустил пальцы ему между ягодиц и нащупал кольцо. Так вот в чем дело... Он ненадолго замер, неторопливо обвел стопор, растянутые мышцы ануса. Марко над ним грязно выругался. — Значит, не помнишь, дрочил или нет? — Страйкер задумчиво посмотрел снизу вверх. Вспотевший, задыхающийся, Марко все равно умудрился глядеть с высокомерным презрением. — Отсоси. Страйкер не понял, это предложение или его послали. — Ну нет, так не интересно. Сам он раздевался несколько медленней. Марко, кривясь, вертелся на постели, не способный удобно улечься. — Что не так? — Чувствительность, — буркнул он раздраженно. Вот как. Страйкер провел ладонью от основания его шеи, через грудь, живот, бедра до самых колен. Марко выдохнул мучительный стон. Следом за прикосновением волоски у него на коже встали дыбом. Страйкер смотрел как завороженный. Из-за привычки одеваться в черное Марко всегда казался стройнее, чем был. Под пиджаком и рубашками скрывались сухие, рельефные мышцы. Весь он был гладкий, сильный и гибкий. Под светлой кожей перекатывались мускулы. Страйкер смотрел на него и видел согласное движение тела, и представлял, что происходит под кожей, как моряк, глядя на воду, может представлять тайны моря, сокрытые под рябью волн. Марко был как будто отдельный мир, упрятанный в компактную оболочку. Страйкер мог управлять им одним из самых примитивных и приятных способов. Он погладил Марко по паху, чувствуя дрожание мышц, повел руку ниже, снова взялся за кольцо. Марко, зашипев, дернулся себе подрочить. Страйкер перехватил его за запястье. — Так не пойдет. Марко посмотрел на него с чистой, глубокой ненавистью. — Возьми себя под колени. —Страйкер поцеловал его в пупок. У Марко по щеке скатилась крупная капля пота, напоминающая слезу. Страйкер слизнул ее. Марко повернул голову и поймал его губы. — Ударь меня, — сосредоточенно попросил он, — сделай мне больно. Он хотел прийти в себя, вернуть утраченный контроль. — Не буду, — с удовольствием шепнул в ответ Страйкер и поцеловал его глубоко и сладко, и притерся всем телом, мягкой волной. Марко всхлипнул. — Колени, — напомнил Страйкер. Марко послушался. — Выше. К плечам. Теперь Марко целиком был у него на виду: острые вставшие соски, напряженный пресс, покрасневший, влажный член, раздвинутые ягодицы и черное колечко между ними. Даже лежа в такой откровенной позе Марко не казался уязвимым: мышцы на предплечьях вздулись, рельефно проступили длинные тонкие шрамы от проволоки по всему телу — Марко был покрыт ими от плеч до самых пяток, и даже под волосами можно было нащупать узкие рубцы. Он открыл темные глаза — сплошь зрачки в ярких бирюзовых кольцах — и посмотрел требовательно и зло. Страйкер чуточку сошел с ума. Он наполовину вытянул пробку — она показалась ему тяжелой, как кажется тяжелым возбужденный член — и вогнал ее обратно. У Марко рот приоткрылся в беззвучном стоне, глаза закатились, между веками виднелась только полоска белка. Страйкер повращал пробку. Лицо Марко исказила гримаса сладкой боли, губы поджались, а потом расцвели, сделались яркими, на глазах припухли. Страйкер трахал его в тягучем равномерном темпе, вытягивая пробку и вставляя ее обратно. Марко загнанно дышал, извивался, потел, бедра и руки, прижимающие колени к плечам, дрожали, но кончить он никак не мог. Соски стали похожи на два острых камушка. — Дрочил, наверняка дрочил, — шептал Страйкер. Ему представлялось, как Марко, такой вот Марко, с легким полупрозрачным румянцем, с жестко выпрямленной спиной и взглядом «умри все живое» едет в общественном транспорте, и какие-то чужие люди трутся о него, задевают руками его чувствительную кожу, растерянно потеют, не в силах понять, что не так, но и не способны игнорировать странную напряженность в воздухе. — Страйкер, — Марко смотрел горячечно и почти бессмысленно. Страйкер поцеловал его в колено. Марко запрокинул голову. Видно было, как дергается его кадык. В темноте пот на его шее как будто светился. Страйкер длинно облизал его горло, прикусил, слова «выеби меня» он почувствовал губами, как будто проглотил их, и они встали комком где-то у него в груди. — В следующий раз на такое задание возьми меня. Марко стоял на коленях, прогнувшись в пояснице, держался за спинку кровати. Страйкер потирался членом между его ягодиц. — Тогда никаких переговоров не выйдет. — Наоборот, — Страйкер гладил Марко между лопаток, и тот выгибал спину, как кошка. — Они будут точно такими, которых ты хотел. Я убью их всех, — шептал Страйкер, — разорву их в клочки, а потом прямо там отсосу тебе. Марко дрожал. Страйкер погладил твердый сосок, выкрутил, а потом нежно обвел. — Нет… Это… Не то… Не так… Я не хотел… Не убить… — Марко задыхался. Страйкер боялся кончить слишком рано, но воздух вокруг согрелся и загустел, точно смола, он как будто густо обтекал их со всех сторон, и время тягуче растягивалось вместе с ним. — Правильных людей, Марко, — шепнул Страйкер, — тех, которые этого заслужили. Марко крупно вздрогнул, лопатки его сошлись. Страйкер сжал его член в ладони и плавно вошел в него. Марко сухо всхлипнул. Он не снял браслета с леской, и теперь на запястье у него чернела кожаная полоса. Костяшки пальцев, вцепившихся в изголовье, побелели. Марко, горячий, нежный, еле ощутимо сжимался вокруг члена Страйкера, слишком хорошо растянутый и смазанный. Страйкер жестко трахал его, надевая на свой член, целовал в потный затылок и шептал о том, как они в следующий раз повеселятся. В любом случае повеселятся. Марко сначала хрипло стонал, чувствительно, болезненно вздрагивая, потом принялся орать сиплым, сорванным голосом. Страйкер всегда был слишком жадным, поэтому сначала он кончил сам, до крови прокусив Марко загривок, а потом дал кончить ему, надевшись ртом на его член и пропихнув сразу три пальца в задницу. Марко лежал совершенно неподвижно, с румянцем на щеках, полуприкрыв веки, и от мертвеца его отличало лишь то, что он явственно, хоть и почти незаметно дышал. Страйкер осторожно вытащил пальцы с влажным, пошлым хлюпаньем. Марко рефлекторно дернулся. Кровать была разворошенная, простыня — в липких влажных пятнах. В доме у них были разные комнаты, так что Страйкер обтерся, вытер Марко — простыне уже вряд ли что-то могло помочь или навредить — и просто перетащил его в свою комнату. Марко — тяжелый, как будто зависший между сном и обмороком — еле перебирал ногами. Страйкер туго закутал его в простыню, как в смирительную рубашку, плотно обнял руками, ногами и уснул, вжавшись носом в потную, соленую макушку.

***

Утром Марко очень осторожно сидел на своем стуле, а на почту и вообще сходил пешком. Снова письма, письма. Марко как раз вскрыл одно, из конверта выпорхнуло воспоминание о сладеньком фруктовом аромате. Марко внимательно читал, позабыв о стынущем кофе. Страйкер, прежде довольный, затосковал, отошел к окну. На газоне висели перевернутые тени букв от их вывески. — Что за дурацкое название, «Кенотаф»? Стук вилок и ложек за столом временно прекратился. — Это пустое надгробие, — ответил Кольт, — памятник без тела. Его ставят всяким героям, невинным жертвам. — О. И кому же мы памятник? Девице Конни? — Кольт! — резко сказал Марко. Страйкер вздрогнул и от его тона, и от обращения: он думал, одернуть должны были его. — А зачем ей памятник? — отозвалась неожиданно Беретта. — Беретта, — голос Марко сделался угрожающим. Страйкер смотрел на него, недоуменно сдвинув брови к переносице. — Она же живая, — Беретта довольно отпила сока. В наступившей тишине стук чашки казался оглушительным. Кольт демонстративно поднял книгу до самых бровей, Зиг чему-то ехидно ухмылялась. Страйкеру показалось, что какая-то перетянутая струна в нем со звоном лопнула. — Так это ее дурацкие духи? — И ничего не дурацкие, — Марко нахмурился. — Просто госпожа Лоретта Амодио Кристиано еще слишком маленькая для того, чтобы уметь выбирать запахи, — Беретта меланхолично пялилась в стену. Ухмылка Зиг стала еще более мерзкой. — Так это та твоя пигалица что ли? Марко устало потер лоб рукой. — Судя по всему, вы все в курсе. Чего я не знаю? — наконец-то Страйкер, раздраженный собственными тревогами решился спросить в лоб. — Что за название? Что за надгробие? Что за невинные жертвы? Что происходит? — Жертвы — сумеречные, а происходит — завоевание мира. Ну, по замыслу. Они все смотрели на него, затаив дыхание, Страйкер подозрительно их оглядел. Нет, кажется, никто не держал его за идиота. Лицо Марко как будто захлопнулось, глаза стали яркие, словно бы перепуганные. — Это давным-давно понятно, что еще-то? Марко очень смешно захлопал глазами. — Сумеречные, — внятно артикулируя, повторил он, — те самые. Которых ты убивал. — Не только я и не только их, — Страйкер пожал плечами. — Что ты так смотришь? — Так тебе что же, — очень холодно и очень тихо спросил Марко, — все равно, кто это будет? Да, Страйкеру было все равно, как все равно пистолету, в кого угодит пуля — он просто делает то, для чего создан. Марко нельзя было этого говорить. — Нет, — сказал Страйкер, — мне не все равно, если тебе не все равно. Марко открыл рот и захлопнул его. — Мне важен ты и они, — Страйкер кивнул на молчаливых Кольта, Зиг и Беретту. — Остальное — не очень. Марко смотрел на него так, как будто видел впервые в жизни. Простота, вот что такое был Страйкер. — Мне вот в школе пророчат хорошее будущее, — кашлянув, вступил Кольт. — Предлагают после школы отучиться на исследователя. — Исследователя чего? — спросила Зиг. — Препарированных лягушек? — Их, а также кроликов, в перспективе — людей. Зиг фыркнула. — О, мне нужно что-то подписать, Кольт, дорогой? — Беретта налила себе еще сока. — Может, позже, — Кольт нырнул обратно в книгу. Они все подстраивались под новую жизнь. Марко подошел к Страйкеру, вжал его в угол между стеной и окном и грубо поцеловал, долго, страстно, напоследок облапав за задницу. Беретта поперхнулась и долго кашляла, Зиг хохотала и улюлюкала, Кольт делал вид, что дороже его книги ничего нет на этом свете. — Скоро вернусь, — Марко, как ни в чем не бывало, поправил галстук и ушел, деликатно захлопнув за собой дверь. — Что это было? — Страйкер все еще искал подвоха. — Это было: премию самого везучего говнюка этого года забирает Страйкер, — выкрикнула Зиг, опасно качнувшись на стуле. — Что за «говнюк», Зиг? — Беретта пнула ножку ее стула. — Почему везучего? — жадно спросил Страйкер. От поцелуя у него лопнула губа, и говорил он теперь несколько невнятно. — Потому что сидишь ты такой на берегу реки, а труп врага сам плывет к тебе в руки, — оскалилась Зиг. — Пришли мы такие в Эргастулум, свалились на Спаса, этого Марко, а у него пятнадцать лет практики человеческих отношений, без пяти минут супруга и дитя на руках. — Она моя ровесница вроде бы, — осуждающе сказал Кольт. — Не важно, — Зиг снова опасно качнулась. — Где-то тут мы все просрали… — Зиг! — Беретта хлопнула по столу ладонью. Зиг сделала вид, что не слышит ее. — Год торчали в каких-то ебенях, и вы были такие «все пропало!», «все пропало!». И тут явился этот ваш Марко — сам пришел, все сделал, взял на себя всю ответственность. Страшно представить, — тихо добавила Зиг, — что с ним творилось этот год, с этой их заварушкой, с этой его девицей. Лучше бы ты дал мне ее убить прямо там, Страйкер. — Кто знает. Страйкер улыбался. — Удачливые ублюдки, вот кто мы такие, — сказал он. — Делай то, к чему лежит душа, и будет тебе хорошо. Его душа лежала в направлении Марко и тонф. Беретта, улыбаясь, дробно стучала по столу накрашенными ногтями. За ее спиной на стене висели топор Зиг, кинжалы Кольта, тонфы Страйкера — все исключительно напоказ. Соседи думали, они коллекционируют оружие. Самое страшное лучше прятать на самом виду. Разрушителям оказалось самое место в столице. Страйкер налил себе кофе и завалился на диван. Его тревога превратилась в предвкушение. План по завоеванию мира. Весь мир как Эргастулум, его земля обетованная — сумеречные, убийства, отчаяние в воздухе... Вот она, мечта. Страйкер прикрыл глаза. Жизнь была прекрасна.