Крылья

Ты снимаешь вечернее платье, Стоя лицом к стене. И я вижу свежие шрамы На гладкой, как бархат, спине. Мне хочется плакать от боли Или забыться во сне, Где твои крылья, Которые так нравились мне?

Совсем еще юная девушка с волосами, заплетенными в аккуратную косу, сидела у окна. Легкое желтое платье, которое она не успела сменить после шоу, ложилось приятными волнами вокруг тонких ног. Тонкая, как тростинка, слегка загорелая, с какой-то повязкой на предплечье и с тысячами маленьких белых шрамов на тонких руках, она напоминала волшебную лесную нимфу из легенд, которые уже никому не под силу вспомнить. Только вот глаза девушки ничего волшебного в себе не таили. Только реальность. И боль. Китнис Эвердин, победительница 74 Голодных Игр сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и наблюдала за абсолютно чужими пейзажами, которые еще совсем недавно казались интересными. Она победила и теперь займет почетное место на страницах учебников маленьких обитателей Капитолия. Интересно, сколько еще эти наивные дети будут плести косы, играть с луком и изображать «чистую любовь, побеждающую смерть»? Сколько еще ей придется целовать безразличного человека? Пряча взгляд от того, кто действительно дорог её сердцу. Ментор говорил ей, что Игры всех меняют ,и она не станет исключением. Неужели она была настолько глупой, что думала, что её это обойдет? Что она не станет одним из изваяний с каменными глазами? От осознания собственной беспомощности начинала болеть голова. Но черт с ней с головой, куда больше пугала дыра на месте того, во что люди давно разучились верить. Ведь и она не верила, почему же тогда так больно? Почему на каменные глаза наворачиваются слезы, стоит вспомнить хрупкое тело средь белых цветов? Рута… Она должна была победить. Она должна была ехать в бронированном поезде домой, на встречу родным. Ей должны были надеть эту дурацкую корону, впивающуюся в волосы, и ей Сноу должен был сказать хвалебные слова. Но выжили двое. И теперь их никогда не оставят в покое. Отныне они вечно будут платить за то, что нарушили сценарий Капитолия. Отныне их жизнь будет такой, что они пожалеют, что не съели чертовы ягоды! Но пока что бронированный поезд несет их, замкнувшихся друг от друга в разных концах гудящего монстра, домой, в Дистрикт 12. Там будет мать, и Прим, и сотни жителей, для которых она теперь герой. И Гейл. Что сказать ему? Как объяснить что то, о чем они мечтали, превратилось лишь в пепел детских надежд и красивые разноцветные стеклышка мечты, осколками врезающиеся в сердце? Дверь противно скрипнула. И почему в поезде, стоящем миллионы, нельзя сделать нормальную дверь, которая бы не извещала о госте прежде его самого? — Китнисс? — Девушка не обернулась, не дрогнул ни единый мускул, и она ничем не дала понять, что слышит. — Пойдем, тебе нужно поесть. — Не хочу. — Хотеть не обязательно, но ничего не изменится к лучшему, если будешь морить себя голодом. — Я просто не хочу есть. Оставь меня. — Нет. — Хеймитч, я не желаю кого-либо видеть, с кем-то беседовать или изливать душу! Я просто хочу побыть одна! Китнисс повернула разъяренное лицо, само по себе говорившее «Убирайся!!!», но Хеймитч так и остался стоять у двери. Он её не оставит. Не сейчас. Не в этот раз. — Хорошо, без вопросов. Будь одна, я просто рядом посижу. Мужчина сделал шаг к кушетке у окна, и девушка вскочила, направляясь прочь из комнаты. — Китнисс, послушай… — ментор закрыл собой дверь, не давая ей выйти. — Прочь. — Прозвучало грубо, будто она снова на арене, среди озлобленных трибутов, жаждущих её смерти. Но так было даже лучше, она больше не желает играть ни в какие игры. Ни с кем. — Я не оставлю тебя од… — Заткнись! — Отчаяние начинало брать верх, голос дрожал и срывался, но поток слов было уже не остановить. — Я не желаю слушать о том, что ты знаешь, что я чувствую! Не желаю жалости к себе или тупых и бесполезных легенд о том, что станет легче! — Страх, ненависть, отчаяние, боли и горечь потери… Чувства сливались в тугой комок где-то под грудью и грозили в любой момент разорваться с мощностью сверхновой. — Я не собираюсь этого говорить. Я не знаю, что ты чувствуешь и уж точно не буду втирать тебе приятную ложь о том, что со временем станет легче. Я сам знаю, что это не так. — Хеймитч взял девушку за плечи и легко сжал, не давая ей вырваться и смотря прямо в темно-серые глаза. — Но я не солгу тебе, и не скажу что мне не жаль тебя. Ты надломлена, и я не позволю тебе сделать с собой то, что когда-то сделал с собой я. Китнисс начала медленно оседать на пол, готовая упасть, не найдя опоры. А Хеймитч сел рядом, заключив потускневшее солнышко в объятия и баюкая, словно малого ребенка. Сверхновая взорвалась, высвободив потоки слез, сдерживаемых с того самого момента, как золотой венец опустился на утратившие былую прелесть волосы, кое-где подернувшиеся легкой сединой, скрытой от взгляда жителей Панема краской, навязанной Эффи. — Я боюсь, Хеймитч. — Прошептала Китнисс хриплым голосом, глотая соленые слезы и зарываясь лицом в волосы ментора. — Я так боюсь. — Все будет хорошо, солнышко. Вот увидишь, я больше тебя не оставлю. От него пахло потом, алкоголем и какими-то духами, которые он использовал видно первый и последний раз в жизни. Но почему-то этот запах успокаивал и дарил чувство защищенности и безопасности. Тут, на полу сотрясающегося поезда, в объятиях того, что еще совсем недавно вселял только отвращение, Китнисс Эвердин, победительница 74 Голодных игр, находила то самое спокойствие, которого желала с той минуты, когда Эффи, достав проклятую карточку, огласила её приговор: «Примроуз Эвердин». Воспоминания потускневшей пленкой проносились в памяти, пока огрубевшая рука нежно гладила окрашенные волосы. А мужчина, держащий её в объятиях, легко касался губами лба и дрожащим голосом шептал: — Где же твои крылья, солнышко?.. Что они сделали с тобой?.. Будто брошенный зимней ночью ребенок в поисках желанного тепла, Китнисс прижималась все ближе и ближе. Так, что казалось еще немного, и их сердца выпрыгнут из неровно вздымающихся грудей и сольются в одно, отбивая неправильный, их собственный пульс. Один на двоих, как и раскаленный воздух в ставшей слишком тесной комнатке в хвосте бесконечного поезда. Он не брился. Но это пустяки, ведь пальцы сами обводят каждую складочку его лица, будто она вдруг ослепла и желает запомнить каждую мелочь, что напомнит о нем в холодный зимний вечер, разделенный только лишь со своим одиночеством. Он смотрит на неё удивленным взглядом. Но это пустяки, ведь он не отбрасывает руку, а лишь вздыхает, подаваясь навстречу ладошке, нежно исследующей его лицо. Теперь она знает. Знает, что лучше умереть от горстки проклятых ягод, нежели расстаться с ним. Лучше вовек не видеть света и неба, всю жизнь провести замкнутой в клетке, в золотых кандалах, петь песни для алчных лицемеров Капитолия, чем заставить себя встать и уйти, оставив его сидеть на холодном полу содрогающегося поезда. — Я люблю тебя… Слова сорвались с обожженных горькими слезами губ и упали незримой пропастью. — Тебе нельзя меня любить. Бессмысленная фраза. Ведь стоит ей податься еще немного вперед и задеть его губы своими, не станет ничего. Ни Капитолия, ни Сноу, ничего. Для него исчезнут даже ужасы пережитые за много лет и пятидесятые Голодные Игры. Будут лишь губы… — А я люблю… Тьма ушла. Она подастся вперед, а он не оттолкнет. Она сделает шаг в пропасть, и он шагнет за ней. Полет будет бесконечным, и боли от падения не будет. Он будет целовать девственные губы, а она отвечать на поцелуи, наслаждаясь долгожданным покоем. Он шагнет в огонь, а она спасет его, закрыв вновь окрепшими крыльями. Она будет вдыхать его запах, пьянея словно от вина, а он зароется в волосы, наслаждаясь чувством, которое не подарит даже лучший шелк. Она будет выгибаться навстречу его ласкам, в исступлении глотая воздух, обжигающий легкие, а он, одурманенный столь желанной близостью, даст волю обезумевшим демонам. Он станет частью её одиночества. Долей безумия и сладкой болью, разливающейся по телу. А она навсегда поселится в его душе, развеяв тьму и прогнав надоедливых демонов, осознавших свое поражение в тот самый миг, когда Жатву пронзил крик юной девушки: «Я доброволец». Они будут просто лежать на жестком, колючем ковре, ловя последнее тепло обнаженных тел. Их не будут искать, он им так сказал. Лишь спустя несколько часов чья-то рука дернет ручку закрытой двери и развеет сон двух падших, потерянных в собственном раю. Но незнакомец уйдет, оставив после себя лишь след бессмысленной тревоги. Поезд дернется, остановившись. Ручка снова дернется, но в этот раз дверь поддастся. Войдет Пит и увидит лишь Китнисс и Хеймитча, сидящих на кушетке у окна. Но не увидит ни сомкнутых рук, ни слез в серых глазах, ни нежности с которой запутанные волосы вновь превратились в аккуратную косу. Он не увидит ничего. Все останется в их раю. А его скроют вновь окрепшие крылья.