Дар

      Те два дня, что Ларин мучился в своей клетке, прошли для Хована скучно и уныло. Хотелось уже начать пользоваться «подарком», но он понимал, что от изнасилования будет меньше наслаждения, чем от того, как граф сам приползёт к нему и будет умолять. Ему хотелось сломать мужчину, и он не намеревался отступать. Однако рисковать и испытывать силу своей воли разбойник не рискнул, потому смотрел на Дмитрия исключительно через окно, ухмыляясь тому, как у того сверкают искры в глазах. «Скоро, Уткин. Очень скоро ты признаешь своё поражение» — думал Хован каждый день.       И вот, ночью второго дня ожидания, когда весь лагерь, кроме часовых, спал, глава разбойников услышал топот ног по лестнице своего дома и тут же проснулся. В спальню буквально ворвался Черников и, остановившись, насмешливо посмотрел на сонного главаря:       — Я всё понимаю, ты спишь, и ночь такая тёплая… вот только убежавший из-под твоего носа граф её слегка портит, — лысый усмехнулся. — И кстати, мальчишка Юлик, приведённый тобой «молодой талант», ему помог. Так что, послать за ними людей, или не будем рушить такой момент?        Секунды — и до Хована дошёл смысл слов друга. Он тут же вскочил с кровати, оделся в верхнюю одежду и побежал за своими людьми на улицу. «Я убью эту сволочь. И его, и мальчишку. Хотя нет, только мальчишку. С Уткиным я поступлю немного иначе» — неслись мысли в голове разбойники, пока он шёл по лагерю в направлении леса, — «Я устал ждать, пока Его Светлость сломается. С ним надо поступать, как с любым другим бревном. Если бревно не раскололось — значит надо взять топор посильнее».       Когда они дошли до места, Черников знаком показал быть тихими и послушать, о чём разговаривают беглецы. Хован замер и услышал лишь конец рассказа, мысленно пообещав себе выяснить, кто именно всё рассказал Юлику, и отрубить им языки. Затем, после их обмена комплиментами, Черников подмигнул другу и вышел первым, а за ним уже и сам главарь, и его люди.       То, что граф не стал убегать, когда понял, что мальчишку убьют, разбудило в Ховане такую злость… хотя он сам не понял почему. Решив не углубляться в свои мысли по этому поводу, главарь поймал Ларина за локоть и по-честному предупредил. К тому моменту он уже понял, что будет делать, хотя и не представлял как. Но раз уж Хован сказал, он это сделает.

***

      После инцидента, Хован приказал запереть Юлика в одной из самых холодных и тёмных комнат пещеры, а Ларина отвести в дом главаря и крепко привязать в спальне. Затем Хован сказал всем, что хочет поохотиться в лесу на дичь, взял с собой небольшой отряд и уехал на весь оставшийся день.       Вернулся он лишь поздним вечером, пьяный, с тушей оленя. Отпраздновав это дело у костра несколькими бутылками вина, он почти нормальной походкой шёл домой, с твёрдым намереньем исполнить то, чего так давно хотел. И плевать ему на всё, а тем более плевать, что с мужчинами у него никогда не было. Он обещал выебать Уткина, и он это сделает.       Дойдя до своей спальни, он резким движением ноги открыл дверь и та, хлопнув, напугала графа, сидящего у кровати. Хован с садистическим удовольствием посмотрел в зелёно-карие глаза, увидев мелькнувший страх, и стал медленно подходить к пленнику. Он ожидал, что тот станет убегать или сопротивляться, но Ларин неподвижно сидел на своём месте, вонзив взгляд в разбойника. Главе разбойников не нравилось, что этот «Уткин» снова ведёт себя, как зазнавшаяся мразь, потому решил выбить дух из его худого тельца.       Подойдя к Ларину, он рывком поднял его и посмотрел в упор в глаза. Там читалась дикая злость, ненависть и лишь небольшая капля страха. Улыбнувшись широко и пьяно, Хован нагло притянул к себе мужчину и смазано поцеловал губы графа, не слушавшимися руками развязывая верёвку на штанах дворянина. Ларин никак не реагировал на это, чем ещё сильнее бесил главаря разбойников. Ему хотелось, чтобы Дмитрий стонал, чтобы извивался, чтобы сопротивлялся. Ему хотелось того, что происходило тогда в клетке. Он это понял лишь сейчас, сняв рубаху и увидев следы избиения на теле графа. Ему хотелось, чтобы на теле Дмитрия были его следы. И да, разбойник всегда исполняет свои желания.       Оторвавшись от губ, Хован закусил кожу на шее, на ключице, на плече. Руками он стал бродить по спине, слепо сжимая и разжимая пальцы, хватая графа везде, где мог, отставлял синяки. На всё это Ларин реагировал лишь дрожью и тихими проклятьями. И вот тогда Хован по-настоящему взбесился.       — Да что ж ты за сука такая!        Рывком схватив Ларина, разбойник бросил пленника на кровать и навис над ним со взглядом сумасшедшего. Содрав с графа штаны, под которыми ничего не было, он проделал тоже самое с собой и, заткнув рот Дмитрия глубоким поцелуем, а руки схватив крепким хватом, взял с прикроватного столика какое-то вонючее масло, что давал Черников от ушибов.       — Для тебя, шлюхи такой, стараюсь, — бормотал в губы дворянина Хован. — Цени, блять.       Открыв флакон, он разорвал поцелуй и специально, на глазах Ларина, сделав так, чтобы граф не смог отвести взгляда, стал пальцами смазывать вход. Медленно водя подушечками пальцев по колечку, он не разрывал контакта взглядов. Видев надвигающийся ужас в глазах Дмитрия, Хован криво ухмыльнулся и вошёл в него так же медленно и мучительно. Главарь видел, как лицо Дмитрия исказила боль, как из уголков глаз потекли слёзы, как рот приоткрылся в немом крике, смешавшимся с хрипом. И его пьяный разум получал от этого наслаждение больше, чем от самого соития. Он вдалбливался в тело графа… хотя нет, это был уже не граф Ларин. Это была его шлюха, с которой он мог сейчас сделать всё, что вздумается. И именно в тело этой шлюхи он влился, как часть механизма.       Сейчас его пленник уже не был холоден и расчётлив. Он извивался, кричал и стонал. И когда Хован излился в тело мужчины, тот прошипел одно слово: «Ненавижу». Оно эхом отразилось от стен дома и клеймом впилось в тела обоих. Выйдя из обмякшего тела, разбойник встал, вытер себя и лёг рядом. В комнате застыла тишина, заставившая всех в этом доме осознать, что они только что сделали и понять одно: ненависть ничуть не угасала, а захлестнула их, превратившись в воздух, которым они дышат.