Дар

      Весь день Ларин провёл сидя на кровати, слушая звуки за окном и думая. В голову лезли странные и безумные мысли. Сначала они были о том, как можно сбежать отсюда. В тщетных попытках граф перебрал возможное и невозможное, однако ничего не подходило по тем или иным причинам. Тогда он стал проклинать всё вокруг, но это не особо помогло, разве что ярость немного поубавилась. И к концу вечера, когда он услышал голоса прибывших разбойников, Ларин вновь попытался высвободиться, но натёртые в кровь руки уже не хотели подчиняться. Графу оставалось лишь развернуть их в удобное положение и ждать прихода Хована.       Тот не заставил себя ждать: сначала внизу раздались тяжёлые шаги, содрогающие пол, затем — на лестнице, и вот дверь открылась, впуская главаря бандитов. Внутри Ларина уже почти на автомате вспыхнул огонь ярости, но Хован просто отвязал его руки, затем заломил их назад, вынудив Ларина зашипеть — как-никак руки болели сейчас больше всего, — а потом связал запястья спереди. «Он из меня собачку решил сделать?» — с недоуменьем, перемешенным со злостью, думал граф, пока его вели по коридору. Но все мысли вылетели из головы мужчины, когда его с силой толкнули к перилам балкона, и он увидел Юлика. В первые секунды он даже не узнал парня: исчезло вечное веселье и лучи света от улыбки и глаз мальчишки; аристократичное лицо опухло от синяков и кровоподтеков; на худом теле были видны глубокие раны, синяки и грязь. Сжав губы в линию, чтобы не сказать Ховану всё, что он думает, Ларин вдруг понял: разбойник виноват в том, что парень мучается, лишь частично. Основная вина лежит на графе и на его безрассудстве. Ведь он догадывался, чем обернётся побег и всё равно пошёл на это, правда даже не предполагая, что всё будет настолько плохо. И теперь, слушая слова главаря бандитов, Дмитрий ломал себя сам, думая о том, что парню надо помочь, чего бы это не стоило.       После их разговора и объяснения условий договора, Хован ушёл, а Ларин всё так же смотрел вниз на Юлика и обдумывал что важнее — честь графа или жизнь невинного человека. Вдруг откуда-то из-за поворота вышли двое разбойников с ведрами и одновременно облили парня у столба водой, а когда тот зашевелился, засмеялись подобно коням на фермах, и «одарили» Юлика ударом под дых. Тот зашёлся рваным кашлем и, спустя секунды, поднял голову. Осмотревшись вокруг, наткнулся взглядом на графа и вдруг через усилия улыбнулся:       — Ты ещё жив? — прохрипел парень.       — Да, жив. Как ты? — Дмитрий смотрел на искажённую улыбку; у него щемило сердце.       — Всё отлично. Меня братья и похуже избивали, так что не волнуйся. Тем более, завтра я всё равно умру. Так что провести ночь на природе не так страшно.       — А если… — Дмитрий опустил глаза и спустя секунды поднял уже более решительный взгляд, — если тебя не убьют утром. Что ты будешь тогда делать?       — Меня в любом случае убьют. Предательство здесь не прощают, — улыбка парня превратилась в более… взрослую. — Не волнуйся, граф. Я всё равно… кхм-кхм… умру. А сегодня или завтра, не имеет значения, — Юлик зашёлся волной кашля и согнулся пополам. Ларин же стал рассуждать вслух, но уже на французском: «Si je suis dʼaccord, les garçons libérés. Je suis certainement pas être pire, et il va gagner la vie. Résolu. Je me mets à genoux devant ce la tabarnac de pute. Et laisser étouffer sur ses excuses.» — «Если я соглашусь, то мальчика отпустят. Мне уже хуже точно не будет, а он обретёт жизнь. Решено. Я встану на колени пред этим la tabarnac de pute*. И пусть он подавится своими извинениями».       Почувствовав стоящего сзади разбойника, Ларин гордо вскинул голову, обернулся и предложил своё условие. Честно говоря, он думал что Хован станет отпираться или предложит новые «извращения», но тот согласился (и очень легко), что было подозрительно. Что-то в необычном поведении Главы не нравилось Дмитрию, однако делать было нечего — граф пошёл за бандитом в спальню.       Встав на колени, он поднял голову — взгляд ясно выказывал всё что, тот думал об этом — и начал заготовленную мысленно речь, как вдруг… «Что эта мразь о себе думает?!» — кричало сознание, но поняв, что выбора у него всё равно нет, он решил просто отчеканить текст.       Закончив предложение и вытерпев смех разбойника, Ларин уже хотел выдохнуть, как Хован потребовал ещё каких-то извинений. «Ладно, раз смог вытерпеть то, смогу и это» — успокоил себя Дмитрий и снова начал чеканить текст, теперь просто повторяя предложение равнодушным голосом.       Когда главарь разбойников вновь стал нарушать его личное пространство, граф сжал зубы и попытался говорить максимально спокойно и ровно, чтобы не выдать своей реакции. Однако действия и слова против его воли стали даваться сложнее, а когда Хован коснулся зубами мочки уха Ларина, того будто пронзило кинжалом в этом месте. И нет, это было не больно. Это было до безумия странно. Странно, что голос дрогнул, что пальцы сжались в кулак, что всё тело стало струной гитары. Странно до такой степени, что в его интонациях больше не было слышно ненависти и злости, а вместо них там появилось удивление и дрожь.       Но не ненавидеть Хована больше нескольких секунд кажется было запрещено природой. Тело тут же наполнилось гневом заново, и на «предложение» разбойника он лишь скривил лицо, уже зная где проведёт ночь. Отойдя от кровати как можно дальше, Ларин сел на пол и устало прикрыл глаза. Сегодняшний вечер ничуть не пошатнул его, или он просто пытался себя в этом уверить. Ведь ради друзей многим правителям приходилось опуститься на колено. Он же опустился на два, и ничего в этом такого не было. Его дух всё ещё крепок, а разум почти что ясен. «Я справлюсь» — повторял себе Дмитрий, опуская голову на плечо и потихоньку погружаясь в сон.       Вдруг на него опустилось что-то мягкое и тёплое. Сначала он подумал, что тело само начало согреваться, но тяжесть ткани и ощущение шерсти на теле говорило об обратном. Граф осторожно приоткрыл глаза и увидел, что на нём лежит плащ-накидка из шерсти… такой же он видел в шкафу Хована. Сам же главарь спал в постели, отвернувшись от пленника. «Зачем?» — застыл вопрос в голове Дмитрия, но убирать замену одеяла он не стал. Тихо застонав, он повернулся на бок и, натянув плащ, заснул с последней мыслью: «Эта мразь ничего просто так не делает».

***

      Утром он проснулся от ощущения взгляда на себе. Распахнув глаза, он успел увидеть лишь закрывающуюся дверь. В недоумении Ларин поднялся на ноги, откинул плащ и подошёл к стулу. Спустя несколько попыток и усилий (так как с всё ещё связанными руками это было сложно) граф всё-таки залез на него и стал смотреть в окно. Там давно кипела жизнь: разбойники переговаривались, тренировались на мечах, шутили и выпивали. Здесь же бегала местная детвора, сражаясь на деревянных мечах и изображая взрослых, ходили женщины и девушки. Только сейчас Дмитрий понял насколько здесь разношерстная толпа и насколько же их много. Сейчас в утренней суете сновало туда-сюда около шестидесяти человек — и то, из узкого окна было видно не всех.       Вдруг его кто-то резко дёрнул за верёвку назад, и граф ощутил саднящее чувство падения вниз — только не долетел до пола: этот же кто-то словил его и, прижав к себе спиной, поставил на ноги. Обернувшись, Ларин столкнулся носом с Хованом, широко улыбнувшегося ему и всё ещё не расцепляющего рук.       — Доброе утро, Уткин. Спешу тебе сообщить, что сбежать через это окно будет сложно, так как даже твоя худая тушка туда не пролезет. И да, всегда пожалуйста.       — Я тебя благодарить не собираюсь, мразь. Если бы не ты, я бы и не начал падать, — Ларин силой надавил на руки разбойника, но успехом его усилия не увенчались, и он со сдержанной злостью прорычал: — Отпусти меня.       — Поблагодаришь — отпущу, — с довольной улыбкой процедил Глава, ещё крепче сжимая руки.       — Тогда мы простоим тут до завтра, — сделав равнодушный голос, ответил Дмитрий, замирая в руках бандита.       — Ну ты… ладно, блядь, твоя взяла, — Хован расцепил руки и толкнул Ларина на кровать.       Тот больно ударился о деревянное основание, но не издал и звука, чтобы не давать этой «сволочи» повода посмеяться. Тем временем главарь разбойников поставил на стол откуда-то взятый поднос с едой и кувшином вина. Широко улыбаясь, он обернулся к графу:       — Эй, Уткин! Возрадуйся, я принёс тебе нормальной еды. А то скоро ты начнёшь ломаться в прямом смысле вместо переносного.       Дмитрий кое-как выпрямился и повернулся в сторону стола. На подносе лежал кусок жареной оленины, яблоко и какая-та непонятная зелень. Рядом стояла деревянная кружка и кувшин с вином. Ларин едко усмехнулся и выдал:       — Я не буду это есть.       — Из тупой гордости или есть причины посерьёзней? — Хован скривил лицо, беря с подноса кружку.       — Да, есть. Во-первых: я тебе не доверяю, твоему «жесту внимания» — тоже. Наверняка еда либо отравлена, либо мне придётся за неё заплатить и самым противным образом. Во-вторых: я не ем мяса, — граф посмотрел разбойнику в глаза с упрёком, — и я уверен, что ты это знаешь.       Несколько секунд Хован смотрел на Ларина недоумённо, а потому просто захохотал. Отсмеявшись, он выдал одну единственную фразу:       — Ну ты и мразь!       Граф не разделил его смеха и просто смотрел на него пронзающим взглядом. «Что с ним?» — мелькали мысли в голове Дмитрия — «Он что, опять пьян? Что за странная реакция?». Но найти ответа Ларин так и не сумел, потому как разбойник сказал то, чего он не ожидал:       — А если я накормлю тебя, тебе ведь будет некуда деться? — с нажимом сказал главарь.       — Нет. Я просто выплюну это тебе в лицо, — с кривой улыбкой на губах ответил граф.       И снова Глава проявил себя странно. Он вдруг разозлился и, со всей силы ударив об стол, ушёл из комнаты со фразой:       — Да жри ты уже, что хочешь!       Дмитрий так и остался смотреть на дверь спальни, поражённый резкими переменами в поведении врага. «Может, его укусила ядовитая змея, и он теперь пытается загладить грехи?» — с немного истерическим смехом подумал Ларин, беря в руку яблоко и надкусывая его. Гордость гордостью, а есть хотелось. И сильно.

***

      До вечера граф просидел на полу, смотря в стенку. Что бы ни задумал главарь бандитов, но он удивил Ларина, и теперь тот пытался проанализировать поступок Главы. Хотя точнее сказать, мужчине было просто скучно, и он решил хоть как-то развлечься. Но всё равно, после такого поведения Хована, Дмитрий пришёл к трём выводам: либо он хочет втереться хоть на миллиметр в доверие пленника, либо он ударился головой и очень сильно, либо (что меньше всего вероятно) он таким образом решил извиниться. Однако узнать, какой вариант правильный, ему не дали. В спальню зашёл… Черников. Мужчина с ухмылкой осмотрел пленника и стол с остывшей едой и нетронутым вином, и вдруг улыбка стала ещё шире. Он подошёл к Ларину и протянул что-то. Силуэт казался знакомым, но в темноте было почти не видно.       — Держи, голубая кровь. Тебе попросил передать это наш главарь. И поблагодари ты его уже, а то он скоро тебе цветы принесёт.       Граф кивнул и взял «подарок» в руки. Это оказалась укулеле. Его укулеле. Та самая, которую когда-то графу подарил один торговец с дальних островов. С тех пор Дмитрий никогда не расставался с ней до этих самых дней. Инструмент лежал среди его вещей и, честно говоря, Дмитрий думал, что бандиты выбросили непонятную диковину, и теперь её обломки лежат где-то в лесу. Однако нет, она была в целости и сохранности, и впервые за последние дни Ларин искренне улыбнулся.       Подняв голову, он только сейчас заметил, что лысый ушёл. Ларин перехватил маленький инструмент поудобнее, положил его на стол, а затем сел за него сам и попытался настроить укулеле, время от времени трогая струны и вслушиваясь в звуки.       Спустя час дверь открылась, и в спальню вошел усталый хозяин дома. Он равнодушно посмотрел на пленника и упал на кровать. Дмитрий оторвался от музыкального инструмента и повернулся к Главе с ледяным взглядом.       — Если это подстава, и ты просто хочешь втереться ко мне в доверие, я об этом узнаю и убью тебя ночью. Если это попытка извиниться, я никогда тебя не прощу. Если же…       — Блядь, Уткин, заткнись! — заорал разбойник, закрывая лицо руками. — Это просто долбанное подобие гитары, которое нашли мои люди среди твоих вещичек! И я решил отдать эту непонятную херню своей бляди, чтобы она не скучала, пока ждёт меня! Никакое доверие мне от тебя не нужно, а тем более прощение. Так что не еби мне мозг и дай поспать.       Ларин застыл и несколько секунд удивлён смотрел на главаря. «Он это серьёзно?» — нахмурив брови, думал граф, всё ещё перебирая струны — «Если это так, и он просто так решил подарить мне мою укулеле, то…». Вдруг Дмитрий вспомнил слова Черникова про благодарность и про цветы. «Блядь, да даже с такой мразью, как Хован нужно быть вежливым!» — кричало воспитание в мужчине.       — Если всё это так, — начал Ларин, повернувшись к столу, — тогда спасибо. Большое спасибо. — Разбойник привстал на локтях и шокировано посмотрел на графа.       — Либо у меня глюки от усталости, либо Его Светлость сейчас поблагодарила дикаря.       — Пошёл нахуй, мразь, — с ухмылкой ответил Ларин и стал снова настраивать укулеле.       Хован лишь упал на кровать и расхохотался. Затем он взял нож, подошёл к тут же напрягшемуся Дмитрию, разрезал верёвку и повязал её на лодыжку.       — Расстели мне постель, блядь, и можешь мучить свою хреновину дальше. А я сейчас.       Затем главарь вышел из спальни и пошёл куда-то вниз. Ларин же, подумав очень тщательно, всё-таки откинул одеяло кровати, ударил по подушкам кулаком пару раз и напоследок вылил из кружки вино на простыню. Накрыв всё это одеялом, он взял инструмент, сел у стены и стал играть и напевать на французском.       Когда Глава вернулся, граф кое-как сдержал улыбку и сделал оскорблённо-обиженное лицо. Хован посмотрел на расстеленную постель, затем с ехидством в сторону Ларина:       — Вау, даже умеешь это делать! Я поражён, Уткин.       Дмитрий молчал, прикусив губу, чтобы не улыбнуться. С видом победителя главарь бандитов, не глядя, откинул одеяло и лёг. «Раз, два, три, четы…» — считал мысленно Дмитрий, уже усмехаясь во всю.       — Блядь, что за… — разбойник подскочил с кровати и посмотрел на кроваво-красное пятно.       Вино впиталось в простыню, одеяло и, самое главное, в одежду Хована. Тот стоял на месте, почти не шевелясь, и молча смотрел на Ларина. Лишь грудь ходила ходуном, а глаза сверкали от озорного бешенства. Спустя секунду, он стал медленно приближаться к месту, где сидел граф. От него впервые веяло таким странным смешением чувств: яростью и смехом. На губах расплылась бешеная улыбка.       — Уткин… ты же вроде благодарный… и чувство самосохранения есть… — разбойник подошёл вплотную к Ларину и присел на корточки впритык в нему. — Так зачем ты это сделал?       — Я тебе не прислуга, — коротко ответил Дмитрий, продолжая играть.       — Ты хуже. Ты мой пленник, мой раб и моя сучка, — бандит наклонился к уху графа. — Ты обязан выполнять мои приказы.       — Нет, — не терял твёрдости Ларин.       — Да, блядь! — сорвался на крик Хован, рывком поднимая за плечи Дмитрия.        Укулеле лишь жалобно забренчала, упав на пол. Так же забренчали струны нервов Главы, потому он молча потянул мужчину за собой, и тот буквально упал на кровать, в то самое место, где было вино.       — Сегодня ты спишь здесь. На этом самом месте. Я же буду спать на другой, сухой стороне. Пикнешь хоть раз за ночь — кровать зальётся не вином, а твоей кровью. И ты всё равно будешь спать здесь. Ясно, Уткин?       Ответом стало молчание. Ларин просто замер на своём месте, прекрасно зная Хована и его способности. Главарь бандитов же сходил к шкафу, снял одежду, кинул её на пол, а сам остался в льняных подштанниках. Дмитрий предпочёл не смотреть в ту сторону, потому вздрогнул, когда кровать прогнулась, и тяжёлое тело легло рядом. Граф прикрыл глаза и попытался игнорировать мокрое пятно на штанах, но это слабо получалось. А спустя минуту с лишним, на его тело упала тяжёлая рука и над ухом прозвучал сонный голос:       — Дрогнешь или скажешь что-нибудь — ночью спать вообще не будешь, — а спустя глубокий вдох и фырк отвращения, добавил: — И кстати, завтра отправлю тебя в ручей и одежду другую дам. А то воняет, как от…       — Тебя? — спросил Ларин, за что получил укус в рану.       — Как от протухшей утки. Поешь, переоденешься и я тебя трахну.       — Пошёл нахуй, — зло прошипел граф и хотел дать острым локтем тому в живот, но главарь перехватил его.       Граф замер и решил, что «толстая рука жирной мрази» не самое страшное, что случалось с ним за эти дни. Закрыв глаза и пытаясь не вдыхать терпкий запах вина, Ларин уснул с мыслью: «Это было очень странный день. И по-моему, его действительно укусила ядовитая змея». ________________________ a tabarnac de pute* — грязное французское ругательство, дословного перевода нет, потому примерно переводится как «ёбаная сука».