цветы лучше пуль

Воздух пропитан едким запахом, где-то вдалеке виднеется тёмный столб дыма, и небо, чувствуя настроение городишка, не позволяет выглянуть солнцу. Сирень припадает к окну с грязными разводами, утыкаясь красным носом в стекло, высматривая пыльные растения на безжизненной улице. Гарри отныне и навсегда лиловая сирень с глазами цвета крепкого зелёного чая. И это безумно наблюдать, как его цветок вбирает в себя пыль гнева на кусте, покрываясь пылью, меняет цвет с фиолетового до серо-бордового. Родиться под таким нежным растением и быть втоптанным в землю войной — ужасная ошибка. Никто не должен быть унижен за его цветок, будь ты левкоем или лилией. Дискриминация слабых ведёт к войне. Война не должна существовать. Она яркого красного цвета, она поливает цветы кровью, удобряет трупами. Люди негодуют и протестуют, получая ответ не словами. Гарри ненавидит это, отдирая со школьного пиджака эмблему цветка, под которым он родился. Вышивка с сиренью в ящике, отец Гарри на фронте, сотни людей на митинге. Гарри закрывает уши руками, слушая безумные новости по телевизору. Пульт к чертям разломан, а на экране тёмная картинка. Либо помехи, либо ситуация на улицах Англии. Сирень одет в пижамные штаны, тёплые синие носки и длинный отцовский свитер. Его волосы грязными локонами спадают на детское лицо, пока мальчик в сумраке пытается разобрать буквы в учебнике литературы под сильный ветер за окном. В школы никто не ходит, и все уроки делаются на дому. Мать Гарри, хризантема, ходит по дому с чёрными синяками под усталыми глазами. Её муж отправился в самое пекло ада, острым репеем защищая свою свободу. Старшая дочь в безопасной Франции, цветёт под дождливым небом, распускаясь прекрасной лавандой. Она всем сердцем переживает за мать и младшего брата, некогда пахнущего сиренью в начале весны. Все цветы мира, простые и нет, они все на грани, чтобы стать простым воспоминанием. Гарри не хочет носить одни и те же цветы на могилу своему отцу, трогать ладошками холодный камень надгробия. Его фиолетовые сны стали бордовыми, а стрельба на улице всё чаще начинает напоминать колыбельную. Шестиэтажный дом, в котором живёт мальчик, обшарпанный и желто-тусклый с завядшими цветами в клубах, с мутными стёклами. Люди-цветы встали на войну за прекрасное, затопили просёлки, размахивая эмблемами своих цветов. Протестанты шагают на встречу холодному ветру, что несёт дыхание смерти до красных точек в глазах. Одуванчики горят на солнце, приобретая лепестки-пламени. Нет, это опасно, это напрасно, никто не должен быть выкопан с корнем и выброшен в помойную яму. Гарри безумно и страшно, стены давят, ему нужен воздух, хоть и такой — со вкусом неприязни и нечестности. Каждые четыре дня мать уходит в магазин, возвращаясь с серыми щеками. Его глаза светят во мраке тёмного холодного коридора, пока он забирает сумки на кухню, ступая по гладкому паркету. Ему невыносимо-холодно под душем с чуть тёплой водой, зато не видно пугливых слёз и не слышно стыдливых всхлипов. Кровать не такая уютная, велосипед одиноко стоит в подъезде с букетом сирени среди соседских велосипедов. На кухне раздаются голоса под тихое звяканье кружек, пока мальчик сидит на коричневом маленьком диване среди соседских мальчишек. Война здорово сдружила соседей, но Гарри от этого никак не стало легче, его подавляет ощутимое напряжение. Горе, разделённое на пятерых мальчишек с осунувшимися лепестками, нисколько не легче. Гарри жмётся к углу, и он совсем не знает, что он может сказать. Боже, за окном черт пойми что, их отцы на фронте, Стайлс не может просто так начать разговор без болезненной тяжести под рёбрами. У Луи погиб отец пару дней назад, он сидит на полу у батареи в джемпере, его глаза красные, а на щеках заметные дорожки от слёз. Он георгина, Луи принадлежит к сильному цветку, но он такой слабый внутри. Волосы грязно-медные, кожа бледная. Гарри не понимает какого ему, и он даже не хочет знать. «Война отвратительна. Дискриминация отвратительна. Правила распределения цветков отвратительны» Гарри впивается ногтями в ладошки. Мальчик уже видел, как потухают сирени на телевидении в толпе протестантов. Его глаза были напуганы, он опрокинул тарелку каши, убегая в туалет, где его полоскало несколько минут вперемешку со слезами. Его полоскало точно также как мальчика с шестнадцатой квартиры, когда он попал в самый эпицентр митинга, и охрана открыла огонь, заставляя нескольких нильских лотосов рассыпаться перед ним. И сейчас было ужасно осознать, что это был его парень с огромными глазами, как у оленёнка, цветом с васильковые поля. От огромного количества красной жидкости, что пачкала камни, окрашивая их в летний закат, мальчишку стошнило себе под ноги. Найл. Его цветок — Ромашка. Чертова ромашка, один их простейших и недооценённых цветов мира. Их лепестки первые познали вкус крови, превращаясь в сатанинский цветок, с которого капала тёмно-бордовая роса, заставляя согнуться над грязнущей землёй. Но Гарри любит ромашки, и он может с удовольствием поспорить о том, что это цветы самые прекрасные в мире. Они такие великолепно-простые и необычно обычные, украшают зелёные поля, покрывая белыми дорожками, как пушистая пена волн на море. А сейчас Найл окаменело сидит на втором диванчике, перебирая кудрявые волосы Лиама в пальчиках и шепчет что-то под нос. Гарри не мог поверить, что полгода назад эта ромашка запуталась в его кудрявых локонах, а сейчас они даже не смотря друг на друга, поглощая тишину гостиной. Мальчик не может просто так сидеть дома, но ему больше ничего и не остаётся. Сбежать на поле боя — найти смерть. Гарри нежный, душисто-пахнущий, с персиковой кожей, дружелюбный и заботливый и это то, что делает его сиренью. На него не неудобно смотреть, он не такой яркий как солнце, никто не щурится, он обычный. Посмотрите на сирень. Нежный окрас, не красный, чтобы оставлять на сетчатке глаза след. И Гарри такой. Он тот самый человек, к которому вы испытываете такую маленькую нежную влюбленность, и она никогда не проходит. И Найл испытывал, а может до сих пор и испытывает. Этот мальчик с глазами, что переливаются на солнце как алмаз, отдавая белым сиянием, а волосы даже не золотистые, а белые как туман, как корректор, которым Гарри замазывает свои глупые ошибки. Но сейчас он предпочитает гладить голову заснувшему Лиаму, который лежит на его коленках. Вечно спящий Лиам, ландыш, любим солнышком. О нём хочется заботиться, согревать и кормить, будто он ребёнок. И в данный момент он кажется самым спокойным из всех. Лиам засыпает быстро, дремлет даже на уроках, окутываемый сном. У него постоянная бессонница, а солнечные лучи действуют на него как снотворное. Гарри бы улыбнулся, потому что это Лиам, который всегда спрашивает время, на которое он заснул, с красными сонным глазками и неловкими движениями. Но. Гарри не может. Солнце не выходит из-за туч днями, а потом выглядывает и печёт так сильно, что мальчик может рассмотреть пар за окном и это очень беспокойно. Лучше уж тепло одеться, чем сгорать от жажды на митинге между горячих тел, падая в обморок от духоты, получая солнечный удар, засыхая. И мир в такие дни виден лучше, чем в темноте. И это ужасно. Ужасен каждый помятый цветок, что оказался под ногами свирепых людей с огромными щитами с логотипом розы на черных шлемах. Гарри не думает, что розы плохие. Они красивые и колючие. Зейн — роза, но он прекрасный друг, он игривый и внимательный, он отличный слушатель, он — роза. Без шипов. Бывают ли такие? Гарри уверен, что бывают. Но проблема в том, что каждая правда карается. Особенно та, что не по душе остальным. Равенство означает «никакой войны», равенство означает «все едины». И многие «сильные» цветы не согласны с этим, если равенство есть, то нет их силы доминировать. Значит, каждый придорожный цветок может быть главой государства. Кто может допустить такое? Глаза слезятся от количества пыли, голова болит от выстрелов в далике. Это не справедливо. Сейчас весна, сезон цветов и скорый праздник не несёт никакого смысла, когда его некому отмечать. Цветы — полумёртвые и увядшие, придавлены тяжелым колесом на заезженных путях. А многие так и не знают расцвета красоты. Всем дано безумствовать. «Нет нет нет нет нет» Гарри просыпается среди ночи от чужих криков за стенкой. От такого знакомого срывающегося нежного голоса. Крики смешиваются с всхлипами и истеричными рыданиями. За стенкой. Из шестнадцатой квартиры. Гарри остаётся уставиться в окно, на звёздное небо. И это единственное, что он может сейчас делать. Крики будут длиться максимум двадцать минут, пока голос ромашки совсем не сядет. Гарри зажмуривает глаза, сильно, до белых пятен; давит пальцами на виски, пытаясь отвлечься. Небо ни звёздное ни разу, на самом деле. И небо не видно за толстыми шторами с круглым узором. Это его полуизбитые воспоминания, пахнущие свободой. И небо звёздное, и луг зелёный, и чай ромашковый, и мальчишка босой среди черничного куста. И, о господи, сирень бы отдал всё, что угодно, чтобы вернуться назад, ездить по обочинам на бежевом велосипеде с баранковидным рулём, вплетать свой цветок себе волосы. Обычно Найл делал венок из сирени для себя, а из ромашек — для Гарри, и это был день, когда Стайлс понял, что больше никогда не отпустит его, и что он безумно красивый с венком из сирени в белоснежных волосах. Но это война. Даже когда она закончится, не будет так, как прежде. И каждый розовый закат будет ничем иным как воспоминанием о кровавых дождях и парках. И та скамья, на которой ножичком вырезано N+H отвратительно пыльная, опрокинутая на бок. Больно осознавать все шрамы на душах цветов, каждый надрез на лепестках, потому у Гарри они тоже есть. Надежда, что отец ранним утром вернётся с фронта с букетом сирени всё чаще посылала мальчика, заставляя засыпать с опухшими глазами и заложенным носом. И это было отвратительно. Гарри ненавидит себя за это. Как можно вообще потерять веру в отца? Стайлс никогда не был оптимистом, и он всегда смотрит правде в глаза. Как кучка людей может победить государство? Война пройдёт, а ситуация в его городе? Митинги стали частью повседневной жизни людей, а если всё это дерьмо кончится плохо, жители потеряют терпение и хоть какой-то смысл. Голова гудит, и Гарри готов лезть на стену. Сколько ждать и даст ли это ожидание хоть что-нибудь? Часы тикают, отдаваясь неприятной пульсацией в затылке. Сирень сидит напротив ромашки, который сгорбился, рассматривая свои пальцы, кажется, что он совсем здесь не хочет быть. Дистанция между парнями большая, между ними столик, а такое ощущение, что пропасть. Это единственный раз, когда они остались вдвоём без Лу, Лиама и Зейна. Их матери отправились в магазин, настаивая, что им лучше остаться наедине, если что-нибудь случится. Но всё, что может произойти с ними — нахлынувшее безумие из красочных воспоминаний и горький поток слёз. Гарри подгибает ноги под себя, очерчивая невидимые узоры на коленках. Остывшая чашка с малиновым (последним) чаем томится на поверхности дивана, пытаясь опрокинуться. Пыль кружит в лучах солнца, проскальзывая между щелей в шторах. Гарри перепрыгивает на другую сторону дивана к мальчику, когда слышит тихий скулёж. Он сам не ожидал, что любой звук на него подействует так резко и болезненно, что его тело само решило, что делать, потому что Найл так делал только тогда, когда его нервы сдавали, вырываясь истерикой. Гарри прекрасно это помнит со времен шестого класса, когда его оскорбили за его кривые зубы, и он сидел тихо весь урок, пока не начал скулить как подбитая собака, а в конце разревелся. Гарри укладывает белёсую макушку себе на плечо, гладя спину. Дрожь тела ромашки такая сильная, что сирени кажется, что это он трясётся. Мальчик обнимает его, сжимая талию, утыкаясь мокрым носом в свитер. «Нет нет хочу нормальной жизни» Сердце Гарри болит и сжимается в груди, когда он слышит нервный шёпот, который заставляет его еще сильнее прижаться к ромашке. Найл незаметно для себя впивается зубами в ткань свитера, сжимая челюсть до боли, пока поток солёной росы льётся из его глаз. Мальчики качаются в стороны в убаюкивающем темпе, пока их глаза «кровоточат». Гарри поглядывает на занавешенное окно через пелену слёз. Раздаётся дикий крик, когда слышится свистящей звук и рядом что-то взрывается, заставляя стёкла дрожать. В метрах ста от здания. Сирень еще сильнее прижимается к чужому телу в поисках защиты, закрывая глаза, позволяя скользить слезам по мокрым ресницам. Люстра шатается от второго громкого хлопка. Гарри шмыгает носом, зарывается носом в светлую шевелюру. Губы Найла двигаются в молитве, повторяя одно и тоже несколько раз. Ромашка никогда не верил в бога, но он снова и снова возмоляется ему. Он до сих пор не верит в него, но он молится, потому что больше ничего не остаётся, больше не осталось веры ни во что, поэтому он просит невозможное у Невозможного. Когда всё стихает, и пыль прекращает бешено кружиться от ударов, взлетая с полок, и тишина снова укутывает гудящим покрывалом, Гарри может расслышать, что шепчет Найл. Он почти спокоен, вытирает глаза тыльной стороной руки. Сирень продолжает гладить его голову, чувствуя как неприятно слипается его шея и подбородок от слёз. Мальчик разбирает не все слова ромашки, но он прекрасно слышит ту, что заставляет его сердце замереть на пару секунд, а потом больно и неожиданно ударить по рёбрам. «если ты больше не любишь меня так, как я, я пойму. кто бы выбрал ромашку в поле роз» И Гарри сжимает спину ромашки еще сильнее, шепча, что он, он бы выбрал, и, честно говоря, сделал это уже давно. Мальчик обещает, что когда всё закончится, он обязательно сводит его на поле, на котором точно должна прорости свежая трава и новые ромашки, и еще он обязательно принесёт тёплый ромашковый чай в термосе, и они устроят пикник к бутербродами после школы, как тогда. Сирень обещает, что они вместе построят новую скамейку и выцарапают новую метку, а затем они сделают столько венков, сколько смогут и уснут на заднем дворе заброшенного дома вместе с ландышем, а потом Гарри будет катать его на велосипеде на раме со школы и пришивать оторвавшуюся эмблему с ромашкой на пиджак, когда они упадут, встретив камень и много еще чего. Мальчик даже сказал, что отменит все его планы, которые были: и научиться вязать, и выучить Латинский, и заняться творчеством, и начать питаться правильно, и слушать музыку большую часть всего времени. Но это не стоит ничего, если рядом нет ромашки. Да, он думал, что они расстались, и что он может каким-то образом отвлечься, пытаясь улучшить себя и свою жизнь, но чего тут улучшать? Жизни почти нет. А давайте честно! Гарри понимает, что у них с Найлом никогда не будет общей пекарни или приюта для животных. И не потому, что он не уверен в их отношениях, он просто не верит в окончание войны. Она длится уже полгода, а митинги два месяца, и мальчишка не уверен, что это скоро кончится. Он видел на улицах дохлых собак и кошек, мёртвые растения в клумбах. Но… Да, она закончится, через год-два, но в воспоминаниях она будет длиться вечно. Гарри знает себя. Ему будут сниться ужасы, и в скором времени, он просто не выдержит, переедет в другой город и оставит все вещи, которые напоминают ему о войне. А значит, и Найла тоже. Он отпускает ромашку, когда хлопает входная дверь и слышатся больше, чем два голоса. Гарри разочаровано смотрит на разлитую кружку, которая опрокинулась на бок. На диване красуется тёмный круг, и мальчик глубоко вдыхает, хватая руку Найла. Из коридора раздается тихий шёпот Лиама и Луи, а затем они сами появляются в зале. Ландыш потрепанный от крепкого сна и его, очевидно, разбудили громкие звуки с улицы, на нём синяя пижама из широких штанов и помятой футболки, его кудри грязные и лезут на глаза, когда георгина заводит его в комнату. Это не удивительно, что мальчик держит Лиама за руку, они лучшие друзья и всегда поддерживают друг друга. Ли очень эмоциональный (в детстве он был еще той плаксой) и очень стеснительный, а Луи всегда рядом, чтобы защитить его, даже если его нужно держать за руку и огребсти за это. Зейн не так часто гулял с ними, у него другая компания и он слишком взрослый для них, как он сказал. Это было обидно, потому что он был всего лишь старше их на год. Лиам даже поревел, потому что это так сложно заводить друзей, но потом он понял, что у него есть Луи, а еще Найл и Гарри. Они общались вчетвером и ему этого было достаточно. Найл, который постоянно делится конфетами и разрешает спать на коленях; Гарри, который постоянно мерится кудряшками и Луи, как без него, который постоянно обнимается с ландышем, завязывает шнурки, поправляет воротник. Мальчики очень сильно удивились, заметив их переплетенные пальцы, но не стали даже расспрашивать об этом. Найл был уставший, а его глаза красные и все поняли, что он плакал. Это было неуютно и странно — оказаться на улице после стольких дней в тёмном доме. Гарри поднимает голову вверх, смотря на яркое небо, открывая рот, глотает свежий пыльный воздух, но такой прохладный и успокаивающий. Сирень на пару минут отключается от мира, наслаждаясь ветром, который играет с его волосами, обтягивая кожу холодом. Мальчик стоит возле своего подъезда и еще даже не отошёл ни на метр за десять минут. Его ноги слегка дрожат, а мозг кричит, что это плохая идея — идти на поле, чтобы посмотреть какое оно теперь. Гарри уже знает: оно серое, грязное, с поломанными цветами, но он нуждается в не хилой встряске реальностью. Ему нужно увидеть это собственными глазами. И нет, он не мазохист. Его желудок недовольно урчит, когда он идёт по одинокой дороге. Такое чувство, что здесь никто не живёт: дома обшарпанные и тихие, дорога с огромными ямами и полуизломанными растениями по бокам. Старые кеды ступают по ней с осторожностью, будто боятся причинить еще больше ущерба. Сирень уверен, что если прислониться ладонями к земле, а затем поднять их обратно, они будут полностью серыми, потому что пыль с дороги можно рассмотреть не вооруженным взглядом — настолько её много, что она кажется толстой грязной простынёй. Гарри доходит до поля на не гнущихся ногах, останавливаясь у самого края, не решаясь ступить внутрь, на пустое поле. Мальчик помнит его не таким, совсем. Оно, как максимум, было цветным. Глаза начинают рябить от разнообразия серых цветов: серый, светло-серый, грязно-серый. Хотя возможно, что поле всё еще зеленоглазое с бело-голубыми крапинками цветов, а Гарри просто псих. И это было слишком больно. Мальчик настолько тихо пытался обходить улицы и площади, на который велись митинги и разборки, когда шёл сюда, что даже не понял, что набрёл на самое ужасное место — кладбище его воспоминаний. И оно бьёт в миллион раз сильнее, заставляя дыхание сбиться. Сирень срывается с места, не разбирая дороги. Его цель — вернуться домой и больше никогда, НИКОГДА не возвращаться сюда. Гарри во время забегает домой, закрывая громко дверь, и прислоняясь к ней спиной, скатывается вниз, когда на улице снова раздаются чьи-то крики и они явно доносятся с улицы через два квартала. Крики, вой, приказы в рупор. Гарри надеется сейчас заснуть прямо у двери и проснуться в тишине, без войны и митингов, но всё еще в своём доме. В деревянную дверь кто-то тихо стучится, заставляя сирень выпрямиться и распахнуть широко мутные глаза. Мальчик резко открывает дверь. Он не знает, что он надеялся увидеть: здоровую и невредимую мать или тяжелые отцовские глаза, но точно уж не Найла с венком сирени на голове. «Откуда он взял живые цветы?» Стайлс не сразу впускает ромашку в дом, впиваясь взглядом в нежный окрас своего цветка. Найл неловко надевает венок из ромашек на голову Гарри, выводя его из транса. Сирень моргает пару раз, борясь со слезами, прежде чем поправить венок, который съехал на бок с его кудрей. Затем Гарри захотелось прикрикнуть, что он даже знать не хочет как, и где он, мать его, взял цветы, а затем поцеловать. И мальчик решил чередовать это, целуя бледные губы, а потом шептать глухим и грубым голосом, что он хочет ударить ромашку за такое безрассудство, а потом снова целует, а потом снова шепчет в губы о том, как он недоволен. И возможно, что за эти семь минут они целовались больше, чем за все их отношения. Вечером они лежат на кровати и обнимаются, укутываясь в пушистое одеяло, которое не было стираным уже несколько недель. Ладони Гарри вокруг мальчика, а два венка весят на гвоздиках над узкой кроватью. Стайлс чувствует успокоение и ему кажется, что всё в порядке. Воздух даже стал пахнуть уютнее, не смотря на пыль в свете дня. Найл томно сопит в шею, согревая тёплым воздухом, пока сирень счастливо улыбался в потолок. Беловолосый мальчик устало шепчет о том, что ему пришлось промочить ноги в грязных канавах, когда он шёл в лес сегодня утром, чтобы нарвать цветов, и что он залепил все свои штаны противными колючками, а его сердце стучало так сильно, и он только и думал о том, чтобы его не заметили, или он не набрёл на военных, которых здесь быть и не должно. Гарри слушает и улыбается, ему стало легче, когда в его доме появилась сирень. Сирень — его цветок. Самый нежный, легкий и добрый цветок. Это растение слишком много для него значит, так же как и ромашка для Найла или роза для Зейна. Как бы ты ни ненавидел свой цветок, ты всё равно тесно связан с ним. Тебе всегда свободно дышится только на поле именно с твоим растением, и ты чувствуешь баланс именно с ним, будто он слышит тебя и понимает. Это тонкая и сильная нить между человеком и цветком нерушима. Стайлс нащупывает знак ромашки на задней стороне шеи Найла. У каждого он есть: чуть заметные дорожки, которые образовывают форму твоего растения. Это как клеймо, даже похоже на шрам. Его трудно почувствовать на ощупь, когда мальчик трогает свою шею пальцами. Единственное ощущение, которое он даёт — это слабое жжение при сильных эмоциях. И Стайлс надеется, что клеймо Найла сейчас жжет его шею так же сильно, как и его знак. Его шея будто облита лавой. И всё в порядке. Они засыпают в их тёплых объятьях, одеяло спало в переплетённые ноги, и теперь они греют друг друга сами. Голова Найла находится на плече Стайлса, его губа забавно выпячивает. К мальчикам вернулся персиковый цвет кожи, а у ромашки даже заалели щечки. Парни так мирно выглядят во мраке комнаты, когда шторы закрыты и на улице ни единого звука. Гарри резко распахивает свои мутно-зелёные глаза, когда его уши режет громкий безнадежный крик. Он совсем не понимает, что происходит, когда пялится в молочный потолок, слушая громкие бормотания после крика, который до сих пор отбивает чечётку на его барабанных перепонках. — Где он? где он, боже мой? Сирень садится на кровати, начиная искать самое дорогое в его жизни — Найла. Но его нет. Гарри один в постели, а он накрыт одеялом по подбородок. — ЭНН, ГДЕ ОН? И Гарри так хотел сказать, что Найл здесь, он здесь, рядом с ним, но его здесь не было. И это беспокоит больше всего. Куда он мог уйти? В голове не укладывалось. Гарри мечется по комнате, ищет каждый след, выглядывая в окно, распахнув гребанные шторы настолько сильно, что гардина тряслась еще пару мгновений. Солнце впервые светило в глаза так ярко, что казалось, что сирень смотрит на лампу. Лучи пекут так сильно, что правая половина лица мальчика, кажется, покраснела и горит сильнее, чем знак на задней стороне шеи Стайлса, которая пылает адским пламенем от тревоги. Мать Гарри до сих пор гладит голову Миссис Хоран, когда та еле-еле удерживает стакан в руке. Мальчик уже рассказал им про то, что они заснули вместе, но сейчас он тоже понятия не имеет, что с ромашкой. Бегония сидит на диване и не реагирует на звуки. Гарри всегда считал её красивой женщиной, после своей матери, конечно. Но сейчас она даже не в силах понять, что нужно не сидеть, а идти на поиски. Хотя, куда она может пойти. Сирень сам не знает, что делать. От паники от уже и не помнит любимые места Найла, а мозг совсем не хочет переваривать информацию, крутя в голове одну мысль. «Найл пропал». И это просто разрывает голову, заставляя Гарри тереть вески пальцами, пытаясь не обращать внимание на гудящий телевизор и шум за окном. У него создаётся впечатление, что он ни черта не знает о парне, с которым он дружит не первый год. Хотя раньше мальчик всегда знал куда идти, если ромашка расстроен, но сейчас… Сирень не знает даже, что заставило Найла оставить Гарри обнимать пустоту. Миссис Стайлс водит рукой по грязным волосам бегонии, шепчет о том, что ромашка найдется. Гарри не может представить, что с ним будет, если он не найдётся. Хотя нет. Он не может представить, что будет с Маурой. Старший брат Найла, Грег (который был к тому же астрой), сейчас в госпитале в Вашингтоне. Бегония не могла успокоиться, когда ей пришла телеграмма о том, что Грег в коме, но что с ней будет, когда с Найлом будет что-то хуже этого. Она не переживёт. Сирень уверен в этом. Миссис Хоран ранимая, заботливая и в восторге от своих сыновей. Они для неё значат больше, чем весь мир. Если астра не умрёт, то он будет инвалидом, ей так написали. А у него жена и сын. И это ужасно, что семья может потерять часть себя. Гарри впервые рад тому, что его сестра в прекрасном Париже и ей ничего не угрожает. Он был очень не доволен, когда её муж, француз, забрал её в свою страну, но сейчас он благодарен ему. «Не дарите цветов государству, где правда карается» Телевизор показывает не самые лучшие картины: люди с плакатами, черные люди с щитами. Их крики доносятся из динамиков, но попадают прямо в сердце, будто бы ты сейчас в среди них — держишь серые плакаты, стирая ладони о неприятную древесную палку. Звук отлетает от стен и с поразительной точностью попадают в головы людей, заставляя ёжиться от происходящего. Репортаж в прямом эфире. «Встаньте, поднимайте цветы против общего злого врага» Сирень не понимает, зачем нужно провоцировать людей на это? Ему хочется жить спокойно, ходить по тем дорогам и площадям без мыслей, что недавно камни в этой местности были красные как рубиновый закат, а цветы полуизломаны лежали в пыли. Он хочет знать, что если всё это и идёт, то не напрасно. Гарри всегда хотел равноправия во всём. Но его никогда не было: президентом еще ни разу не была какая-нибудь ромашка или одуванчик, а футболе не было комнаты с алоэ. Мальчик уже давно не пах сиренью, позабыв об этом, потеряв себя и запах своего цветка в горе и тревоге. Как-то Найл сказал, что ему нравится запах сирени, потому что вкус ромашки очень легкий и его трудно учуять. И Гарри бы сейчас сказал, что ромашка обязательно снова почувствует его запах, но его здесь нет. «Собирайтесь, цветы, на войну!» Сирень впервые отрывается от окна и переводит взор на серый экран. Их площадь с огромной толпой людей, которую не пускают в здания мэра, отряд людей в черных одеждах. И их больше обычного, в их глазах решительность, и Гарри возмущается: как можно притащить с собой детей? Война — дерьмо. Война на детских глазах — еще большее дерьмо. Сирень уже не маленький, но в его груди чёрная туча боли и паники. Он не знает, что заставляет людей идти на свою гибель, принося еще больший ущерб. Он видит на экране маков с плакатами против войны, но они же сами делают её! Их вышивки на футболках грязные, но маки настолько красные, что затмили любую пыль. Зачем им это? Маки всегда были одними из сильных и уважаемых цветов. Они либо добрые люди, либо безумцы. «Защитим прекрасное!» Равноправие не значит унижать другие цветы, возвышая свой. Многие этого не понимают, пытаясь вдолбить людям, что незабудки/мята/облепиха тоже значимые в этом мире. Защитим прекрасное? ПРЕКРАСНОЕ — ЭТО ЖИЗНЬ, ЛЮДИ. ПРЕКРАСНОЕ — ЭТО ЗДОРОВАЯ СЕМЬЯ, А НЕ КЛУБЫ ПЫЛИ И РАЗРУШЕННЫЕ ЖИЗНИ ВО ИМЯ ЖИЗНИ. Гарри хочет плакать от безысходности и собственной ненужности. Как можно воевать во имя мира? «Роза, ты не гордись, когда продадут подороже» И Гарри бы мог возмутиться вновь типа «да, наш мэр — роза, но вы сами его провоцируете», но вместо этого застыл на месте, пялясь на экран, который уже начинает жечь глаза. Сирень не моргает, пытаясь всмотреться в знакомую белую макушку с венком на голове. Мальчик бросает взгляд на стенку — венка с ромашками нет на гвоздике. И это, наверное, единственный момент в жизни, когда Гарри не слышит ничего, будто его оглушили, но в его ушах даже не гудит. Совсем ничего. Просто жестокое принятия реальности. — Гарри? Ты куда? Но Гарри разве слушает, натягивает грязные ботинки, пытаясь затолкать пятку в не расшнурованную обувь. Его пальцы онемевают, когда он ослабляет шнурки и запихивает их под язычок вместо того, чтобы завязать. День ужасно жаркий, что мальчик ненароком подумал о кепке, когда выбежал из подъезда, а ноги сразу почувствовали себя как в духовке. Сирень видит раскалённый воздух, когда оглядывается, выбирая дорогу. Не знаю за сколько минут он нашёл то самое место, но вскоре он уже был там. Гарри распихивает людей под их недовольные возгласы, прыгая вверх, чтобы понять в какой стороне Найл. В толпе еще жарче и мальчишка думает, что все они ослы, что выперлись из дома, но мысли сразу же вышибает из головы громкий хлопок и чей-то уверенный голос, который просит, извините, свалить нахуй по своим делам, иначе откроют огонь. Сирень мало что волнует, он был только один раз на митингах, но к счастью он быстро ушёл оттуда, до стрельбы. Гарри наступает на ноги одному нарциссу, слушая о том, что он должен разуть глаза. Но он ворочается, опираясь руками о парочку кувшинок, отодвигая их потные тела от себя, чтобы пролезть в более просторное место. Всех людей было легко отличить друг от друга: на белых или красных футболках были вышиты их растения. Вот нильские лотосы, а вот лён. Здесь не было только ландышей, которые спят под усыпляющими лучами дома. Его шея вытягивается настолько высоко, насколько Гарри может вытянуть её, но вместо Найла он видит людей в бронежилетах и бушующую толпу. Первое, о чем он надеется, чтобы Ни был не там, второе, чтобы мама не рванула за ним. Но если второе обрадовало его, то первое повернулось задницей. Найл, конечно, не там, но немного левее и немного ближе. Сирень не замечает репортёра с камерой и со всей силы бьётся головой о край камеры. Его тело качается, и он падает на коленки, раздирая их в кровь. Его ладони царапаются о дорогу и мусор, а на средний палец наступает чей-то массивный ботинок. Его голова встречается с чей-то жирной задницей, а на левое плечо упирается острая коленка. Голова ужасно болит, будто бы эта чертова камера еще давит на место удара. Сирень даже не может провести рукой по макушке, чтобы проверить на наличие крови, потому что внутри всё звенит, а ему, мать твою, даже никто не хочет помочь. Они хотят окончания войны, хотя сами равнодушны к человеку, который шлёпнулся им под ноги и ему явно плохо? Гарри пытается встать, бессовестно хватаясь за ноги людей для опоры. Его макушка всё еще пульсирует, а ладони зудят. Стайлс обтряхивает разбитые колени от грязи, чувсвуя легкую тошноту. Солнце печёт, тело болит, тошнит. Гарри просто хочет домой, в прохладную квартиру. Мальчик сжимает глаза, пытаясь придти в себя, когда он слышит, что его зовут «бедной сиренью» и «неуклюжим педиком». Репортер что-то продолжает бормотать, совершенно, кажется, не заметив, что его камера чуть не вырубила подростка. Или не хотел замечать. Гарри всё-таки находит в себе силы пройти дальше, откидывая боль гнущихся коленок. Он переступает более аккуратно, проскакивая между телами людей, а не толкая их. Когда камни кончаются, и начинается зеленая (странно) трава, мальчик видит Найла. Он хочет подойти к нему и спросить, что на него нашло, и что он здесь забыл, но это не та ситуация. Ромашка его даже не заметил. Гарри остаётся смотреть на парня и на его порванный венок в руке. Сирень зажимают между двух тел, пока он не мог решиться подойти ближе и перешагнуть этот зеленый порог. На траве людей меньше, потому что люди с ружьями ближе. Гарри искренне не понимает, что заставило его подойти так близко. Мальчика аж воротит от того, что на него направлено оружейное дуло. Найл теребит в руках венок, пока люди за ним орут так громко, что кажется, что они хотят, чтобы не мэр их услышал, а бог. Непрошенные слёзы застилают глаза Гарри. Он не понимает от чего: то ли от того, что его жмут между собой два огромных мужчины, то ли от того, что он понял, что собрался делать ромашка. Его белые пальчики развязывают узел переплетённых стеблей, и он вытаскивает мятую ромашку, взвешивая её в руке. Остальная часть венка летит ему под ноги, и сирень явно такого не ожидал, чтобы мальчик выкинул его цветок себе под ноги. Гарри краем глаза видит, как пара людей валятся с ног из-за жары. Кажется, он тоже сейчас свалится, такая жара. Но вдруг раздаётся тихий раскат грома. Он настолько тихий, потому что он далеко или потому что здесь слишком громко? Мальчик кое-что понял. Жизнь нужна всем, просто люди не умеют беречь её. Припёрлись сюда, падают на сырую землю, разливаясь красными лужами, но жизнь ведь так им нужна. Или нет? Гарри неловко оглядывается вокруг, в глаза светит яркое солнце и ему приходится жмуриться. Когда он поворачивает голову обратно, Найл уже стоит ближе. Гарри хочет рвануть вперёд и забрать его домой, но страх сильнее. Ромашка его до сих пор не видит, но сирень не уверен, что ничего бы не изменилось, если бы и заметил. Гарри шепчет найлнайлнайл, его голос охрип. Мальчик как-то странно ёрничает перед этими людьми. Хотя кто бы не волновался, заглядывая почти что в дуло. Но Найла не выглядит нервным или взволнованным, он просто неуверенный и это пугает больше. Его бледная рука неловко приподнимает ромашку с мятыми лепестками. Знаете, если гадать на ромашке на жизнь и смерть, то в любом случае выпадет смерть, ведь ромашка умерла. И лепестки её смирно лежат на земле каменистой. Под твоими ногами. А твоя жизнь продолжается. По крайней мере, ты прожил дольше, чем она. — НАЙЛ, НЕ НАДО! Но он всё равно вкладывает цветок в дуло оружейное, отрывая последний лепесток. — Цветы лучше пуль Гарри орёт так сильно, что в ушах закладывает. Он даже видеть не хочет, как пуля выталкивает цветок. Люди протестуют в другой части митинга, получая новую порцию пуль. Выстрелы оглушительные, но в голове сирени они тише писка комара. Он становится неуправляемым, брыкаясь в разные стороны как дикий жеребец. Гарри толкает мужчину рядом с такой силой, что сам отлетает в сторону. Люди негодуют, расходятся в разных направлениях, дают воздух и путь, но это никак не помогает мальчику, который шатается на онемелых ногах, глотая воздух ртом как рыба. — Боже мой, нет, пожалуйста, Найл Боль в коленях даже не стоит рядом с той болью, что тяжелым грузом лежит на душе, не давая дышать и нормально мыслить. Его выталкивают (либо случайно, либо кому-то надоело беспрерывный плач и юношские руки, которые цеплялись за что попало для баланса) вперёд. Мальчик не падает полностью, задерживается на разбитых ладонях, крепко держась на ногах в позорной позе. Гарри отталкивается от земли, вспарывая острыми осколками черт знает чего мягкие подушечки пальцев и ступает вправо. Чувство такое, что сейчас он проснется и ничего не будет, потому что перед глазами прыгают мошки и вообще состояние мутное. Безумно жарко, перед глазами всё плывёт, а люди с ружьями то ближе, то дальше. Гарри слышит крики и выстрелы. Он насчитал где-то четыре грохота, пока он сам грозился свалиться на горячую колючую траву. Крик, кто-то зовёт на помощь, ругань и снова выстрел. Кажется, что уже все забыли о мальчике, который в самой отвратительном положении находится на земле в луже собственной крови. Сирень до сих пор не может оторвать взгляд, будто ромашка сейчас вскочит и всё будет хорошо. Гарри размазывает грязь по щекам, вытирает руки о штаны и на дрожащих ногах идёт к нему. Мальчик всегда сторонился крови, но сейчас это было даже не страшно. Его даже никто не останавливает, всем наплевать на какого-то парня, который сидит над другим парнем, умазанный в крови, оставляя красные следы на бледных щеках. Кровь хлещет бордовым фонтаном из шеи ромашки, оставляя чистой только макушку, всё остальное краснее вина. Его футболка, джинсы и лицо по глаза. — нет стоп стоп очнись сейчас всё будет хорошо Это бесполезно — закрывать руками рану на шее, но Гарри настолько обезумел, что совсем не понимает, что происходит, разговаривая с мальчиком, обещая, что они сейчас вернутся домой и всё будет как прежде. Его слёзы капают на лицо, делая мертвенно-бледные щеки мокрыми, как при дожде. Красная жидкость на белой коже смотрится устрашающе, заставляет завтрак проситься наружу, а перед глазами образовываются невидимые волны, а пальцы вцепиться в футболку до белых костяшек. Сирень сам заляпался, прижавшись носом в лоб, прикусывая губу до боли. — Иди сюда, иди ко мне Гарри подтягивает парня за воротник и кладёт его белую голову себе на колени, пытаясь уложить её так, чтобы она не скидывалась, потому что она как бумажный комок на ветру. Стайлс придерживает его слабую голову, гладя щеки, и упираясь лбом в его плечо, пачкая и его. Макушка упирается в живот, когда Гарри разглаживает складки на грязно-красной футболке, не понимая, куда можно еще деть руки. Его глаза опухшие и розовые, даже немного мутные, как будто он накурился. И это странно, наверное, лежать так — среди людей, репортёров и пыли, пытаясь склеить то, чего нет, цепляясь за каждую ниточку, наплевав на всех. — Ты чувствуешь да? Сиреень. Ты тоже скоро будешь пахнуть ей. Обещаю, родной» Гарри шепчет всякую чушь, которая только для него что-то значит. «Ах, как пахнет сирень, но не чувствуешь ты ничего» Гарри сжимает зубы, пока до его ушей доносятся слова репортёра. Он дышит через рот, чувствуя на конце носика каплю слезы. «Как сказал президент про тебя, ты „бездельник“. Каждый мертвый — бездельник. Но это вина не его»