Восход

«Я честно признаюсь. Иногда я не могу быть рядом с тобой долго просто потому… что ты так странно… так странно дышишь, смотришь, а потом нечаянно делаешь больно. И я понимаю, что люблю даже воздух вокруг. На это не обязательно отвечать». Запоминать чьи-то слова дословно приходится не так часто. Чонгук и не уверен, что справился с задачей на ура. Скорее всего, он переврал на свой манер и сократил речь вдвое, но суть остаётся прежней, зудящей. И спать она не даёт, и вытолкнуть её из головы невозможно. Он потратил два часа на то, чтобы отвлечься, отчаянно и упорно забивал миссию за миссией в очередном шутере, но компьютер опостылел ему уже к трём ночи. Зелёные циферки на табло электронных часов говорят: «5:02». Намджун выдаёт заунывное «х-р-р», резко переходящее в пещерное «х-х-х». Такое ощущение, что где-то притаились спецназовцы, налаживающие связь по рации. Обычно, если засыпать со светлой головой, удаётся абстрагироваться от шума, а тут не выходит, хоть убей. — Я обязательно засну, — с надеждой обещается Чонгук, уходя под одеяло с головой. — Чёрт возьми… Он раскрывается с отчаянным воплем, потирает ладонями лицо и несёт его, обозленное, к зеркалу в ванной. Пусть будут синяки под глазами, замажется, но кто-нибудь - вытащите это дерьмо из памяти… Люди в чёрном, эй? Бесполезно, конечно же. Размечтался. Умывшись, Чонгук отправился на кухню и вышел на балкон. Спустя несколько минут кто-то включил чайник и скрипнул дверцей кухонной гарнитуры. Зайдя, младший обнаружил Чимина в белой майке-почти платье, который натурально спал, помешивая кофе. Ему, видимо, тоже не заспалось, но усталость от поздней тренировки брала своё. Между ними пронесся тихий эфирный огонёк. — Алё, космос, — Чонгук ткнул его в бок. — М-м-м? — и сладко зевнув, Чим прильнул головой к его сильному плечу, продолжая наворачивать ложкой круги. Вздрогнув, Чонгук не нашел, что ответить на столь милый жест, просто придержал хёна за плечи, теплого, сонного и такого, будь он неладен, хорошенького. О серьёзном - ни слова, да и надо ли? — Куки… — Чимин отстранился и, пошатнувшись, потёр кулачками глаза, безбожно по-детски. — Будешь кофе…? Сделать? Всегда добрый и ласковый, несмотря на все гадости, которые Чонгуку делать в радость, несмотря на полюбовные унижения и намеренное пренебрежение. — Не, не надо. Я с тобой посижу и всё. — Опять поздно играл, — заметил Чим. — А ты репетировал до упора, — парировал Чонгук, но мягче, чем обычно. Они присели. Чимин взялся пить, зевать и причмокивать, не жаловался на трудности, на то, что болят все мышцы, и что вчера в зале он упал от бессилия. Но Чонгук, кажется, чувствует и знает, что сейчас нужно что-то обыкновенное. И он рассказал о провальной миссии, стал жестикулировать, изображая Намджуна, и из Чимина вырвался смех кукольного карапуза, неповторимый и заразительный. Засмеявшись следом, Чонгук и не заметил, как пересел и оказался подле хёна уже абсолютно серьёзным, решительным и лишенным сомнений. — Ты чего? — Чимин приоткрыл рот и замер. Похоже, горят щёки, захватывая шею, уши. Чимин начинает мелко дрожать, пробуя отодвинуться, но спина упирается в необоримое кольцо рук. Безнадёжно, испуганно: — Куки? Его маленькие ладошки упираются в накачанную грудь, на глазах проступает влага, меняясь на поволоку с каждым сантиметром, какой Чонгук сокращает с мучительной медлительностью. Младший настойчиво и беззастенчиво прижимается к аппетитным губам, вмазываясь в кофейную плёночку, какую Чим еще не успел слизать. Запуская руки под майку, Чон повалил его на угловой кухонный диван и примял собою, как утреннюю траву, впитал запах сливочного пломбира с кожи, впился в шею. Чимин запрокинул голову и трогательно захныкал, растирая пальцами точечные пятнышки на горячем затылке. То немногое, что он неразборчиво проговорил тогда, путаясь и алея от нахлынувших чувств, выливается в мокрые поцелуи, долгие, томительные, с захватом языков, поцелуи, от которых под диафрагмой заворачиваются причудливые огненные спирали. Чонгук твёрдый, его тело-скала плавит Чимина и жмёт до скрипа по искусственной коже мебели. Он смело устроился между ног, накатывает, одолевает, кусает плечи. Чимин цепляется за него, в надежде спастись и выжить, приглушенно мычит, а Чонгук хочет слышать правду и продолжает раскачивать их колыбель, напирая пахом в пах. Разгораются стоны-выдохи, как сахарная пенка на слух. Чонгук борется между неистовством и нежностью, встаёт на колени и оценивающе глядит сверху вниз. Хён возбужденно часто дышит, по-младенчески держа руки. Майка задрана, поблескивают вымоченные слюной полосочки и соски, по точёной талии и подтянутому животу струятся солнечные зайчики восхода. Совершенное тело готово принадлежать Чонгуку. Почему раньше он не мог позволить себе взять его и не оглядываться на глупые предрассудки? На боксёрах Чимина проступила мокрота, он преданно смотрит, жуя губу в предвкушении. И ему стыдно за то, что его видят таким слабым и неопытным. Разве что, Чонгуку можно подглядеть. Или можно всё и больше, по той элементарной из причин, какая не видит разницы в хромосомах. Чонгук растерян, не знает, как быть: уйти или остаться, и тогда вспоминает, что на это не обязательно отвечать, не требовалось. Но вот его руки властно оглаживают округлые бёдра, стаскивая бельё, вот рот приникает к аккуратной розоватой головке, и Чимин, выгнувшись, выпускает протяжный полустон, срывающийся на хрип. Чонгук заглатывает до упора, и Чимина подкидывает в воздух, он закусывает своё запястье, а другой рукой ерошит Чонгуку волосы. Абсолютное отсутствие, нега, когда пальцы младшего врезаются между половинок и надавливают на мышцу. Чимин уже ничего не боится, он раздавлен эмоциями, ощущениями, подстраивается и, прикрыв веки, направляет… Вверх и вниз, испытывая животное удовольствие первородного греха, накручивая Чонгуку кудряшки в роскошной шевелюре и продолжая стонать, вкатываясь в его глотку. В какой-то спешной агонии Чонгук запер дверь и кинул на стол два полотенца, вытащил из нижнего ящика лубрикант, какой, кажется, обязан храниться в мужском общежитии, измазал Чимина, измазался сам, а затем единым порывом подсадил его на стол и, разведя колени, вошел, затягивая в тугие объятия и искренне лелея. Стиснув зубы, Чим уткнулся ему в плечо и болезненно задышал, безуспешно скользя ладонями по широкой спине и примеряясь к ритму. Ему не больнее, чем в те минуты, когда Чонгук отворачивался, когда выслушал первое признание и молча покинул пределы комнаты. Ему хочется плакаться, как в песне «Нold me tight», а голос садится и меркнет… меркнет… Усиливаясь в вибрирующих лёгких Чонгука, и уже его грубые ноты врезаются в ушко, скатываются по шее вниз. Чонгук целует его в щеку и продолжает надрывать, размашисто продираясь вглубь, потому что ждал этого, хотел и, наверное, созрел окончательно, чтобы взять и не отпускать. Рывок. И еще один, мощнее. Чимин движется навстречу, льнёт, чтобы целоваться, и Чон прикусывает ему язык, но всепрощающе вовлекает в глубокий французский, выворачивая наизнанку, накаляя чувственность. Чимин охватывает его, как восьмое чудо света и силится выдавить из себя милости, а проходит только завышенный от них осадок, который Чонгук слизывает с изнанки губ. Он ловит извивающееся влажное тело, плавно сокрушая Чимина, вкалывая полукружья ногтей в его ляжки. Со стороны любой эстет поймал бы собственный оргазм, видя сливающиеся модельные тела, видя их хватку, разницу в силе, росте, получая слуховой наркотик в виде дуэта разнузданных голосов. Страстность. Пожалуй, Чимин может посодействовать, сквозь робость он лижет Чонгуку покрасневшее ухо и шепчет: «Сядь». Чонгук послушно отступает на диван, помогая хёну удержаться. И тот, зажмурившись, рьяно прыгает на нём, а затем замирает, зажимает его внутри и читает по глазам удивление и спрятанную ломку, напирающее желание. Пальцы Чонгука до одури сжимают наливные ягодицы, он продолжает самостоятельно, без помощи, врываясь в рот, закусывая пухлыми губами. Чимин отдаётся добровольно. И потому, что ему хорошо, и потому, что так надо. ...Покалывающий океан, сотрясение тел. Дальше проклятие Теслы, электрический шок и похищенная ясность, их несёт к одному берегу на разных тональностях последнего стона. Чонгук и не думал спускать мимо, кончая в Чимина так, чтобы запомнилось обоим. Чим вскрикнул, чуть прогнулся назад, подпуская Чонгука целовать свою шею для вписывания финального засоса. Чимин порывисто целует его в виски, переносицу и выдыхается, прилегает к нему, как котёнок, ловит ладонь и, сжав, очаровательно улыбается. — Чимин, я… Рассвело. А Чим засопел, пригревшись: настолько вымотался. Чонгук целует его в макушку, он наконец-то понял, что это значит. «И я понимаю, что люблю даже воздух вокруг».