Деревянное сердце

Я буду помнить тебя… Буду помнить каждый твой усталый вздох в конце очередного утомительного рабочего дня; буду помнить твои печальные, чуть покрасневшие от рутинной бумажной работы и недосыпа, но по-прежнему прекрасные, бездонные голубые глаза, с тихой тоской смотрящие в распахнутое навстречу прохладной летней ночи окно; буду помнить твой глубокий голос, такой изменчивый: то шершавый, полный решимости и напористый, словно чеканящий слова на совещаниях и отдающий приказы, то мягкий и вкрадчивый, обволакивающий, влекущий в минуты близости с твоим любимым человеком, чьё имя всегда звучало по-разному, слетая с твоих чуть сухих и обветренных губ; буду помнить твои светлые, и, казалось бы, если зарыться в них лицом – пахнущие диким полем и утренней росой волосы; и, конечно же, я буду помнить твои сильные, слегка загорелые руки: такие крепкие, такие надёжные, покрытые мягкими золотистыми волосками, с выступающими венами, в которых пульсировала кровь, отдаваясь в моих ушах и звуча в унисон с биением моего сердца. Эти руки могли сломить, могли изувечить, но они созидали: этими руками ты принёс человечеству победу и долгожданную свободу от страха, уверенность в завтрашнем дне и надежду, этими руками ты подарил людям новый, прекрасный мир. Я никогда не забуду, как ты аккуратно подписывал документы или составлял планы военных действий, ровным и уверенным почерком выводя каждую букву чернилами на белом листе бумаги. Мне всегда нравился запах твоих чернил: они пахли как-то по-особенному, отличаясь от простых канцелярских чернил. Наверное, оттого что эти чернила были ТВОИМИ – они пахли тобой. Я навечно сохраню в своей памяти твои руки: как ты укладывал их на мою гладкую, отполированную поверхность, открывал ими ящики, раскладывал бумаги; и ещё – я никогда не забуду, как своими руками ты обнимал и ласкал любимого человека. Тогда твои руки существовали словно отдельно от твоего тела: они порхали в воздухе, как две большие белые птицы, то присаживаясь на тело возлюбленного и замирая, словно выжидая нужный момент, то вновь вспархивая и исполняя завораживающий танец страсти под музыку ваших поцелуев, дыхания, на кончиках пальцев следуя за ритмом, отбиваемому стуком ваших спешащих любить сердец. Это была игра света и тени: твои крепкие, мускулистые руки преображались, становясь такими нежными и чуткими, и было сложно поверить, что у мужчины могут быть такие изменчивые и подвижные руки. Эти руки я буду помнить вечно… Кем ты был для меня?.. Быть может, великим начальником, легендарным командующим разведывательным отрядом, смелым солдатом, верным другом, любимым... Не знаю… Даже сейчас я не смогу ответить наверняка… Ты был слишком многогранен и сложен для моего понимания, чтобы назвать тебя другом; слишком прекрасен и недостижим, чтобы назвать любимым. Я никогда не испытывал каких-либо чувств по отношению к человеку. За свою долгую деревянную жизнь я повидал множество лиц, служил верой и правдой множеству людей. Я стоял в этом кабинете ещё до того, как ты прибыл на службу в разведку, я видел твой карьерный рост: от простого солдата до командора разведлегиона. Странно, ведь я никогда не оплакивал погибших солдат, не тревожился, когда вылазка за стены уносила жизнь очередного командора, и на его пост приходила замена. Я каждый день видел новых людей, но они проплывали мимо меня бесконечной чередой лиц, мелькая перед моими глазам как яркий калейдоскоп. Но картинка калейдоскопа остановилась, и в конце трубки я увидел твою фигуру. Ближе… Ближе… И вот ты уже в фокусе, заполняешь собой всё пространство. В тот миг я впервые в жизни почувствовал нечто странное: внутри меня что-то всколыхнулось, а затем неистово заколотилось, оглушая меня и выбивая землю из-под моих ног… Это было сердце... Я даже не знал, что у меня было сердце – настоящее, деревянное сердце старого дубового стола. Люди называют это «любовью с первого взгляда», но, скорее, это было какое-то смутное беспокойство – даже не за тебя, хотя в твоих глазах уже тогда читалась готовность к самопожертвованию, нет, я испугался за себя – ведь тогда я понял, что у меня есть «душа». Я, никогда не ведавший чувств, проживавший день за днём в пустом созерцании, вдруг осознал, что мой привычный, спокойный мир разрушен, разлетелся вдребезги на тысячи осколков: им всецело завладел ты – человек по имени Эрвин Смит. Я внимательно следил за тобой, наблюдал за твоей повседневной жизнью, и чем больше я узнавал тебя, тем больше места ты занимал в моём сердце: ты не просто стал частью меня – нет, ты стал смыслом моего существования. Я словно сжился с твоим образом: думал, как ты, чувствовал, как ты, и порой даже забывал, кем я был на самом деле – всего лишь дубовым столом, и мне казалось, что ты – это я, а я – это ты… Когда ты возвращался после очередной экспедиции за стены и тяжело садился на стул, опускал гудящие от усталости руки на столешницу, скрещивал их и подкладывал под голову, а затем прикрывал глаза и погружался в полудрёму раздумий, я чувствовал, как твои воспоминания, переживания и надежды заполняли моё тело – я видел твоими глазами и слышал твоими ушами: видел последние секунды жизни твоих подчинённых и товарищей; слышал предсмертные крики и стоны, звуки ломающихся костей, рвущихся на части тел, лязг оружий, топот несущихся лошадей и шум ветра; твоим голосом и твоими губами я отдавал приказы испуганным солдатам; и вместе с тобой украдкой поглядывал на скачущего рядом мужчину, проверяя и успокаивая себя, что с ним всё в порядке, что он жив и невредим… Ты любил этого невысокого, крепко сложенного мужчину. Он был не пара тебе: совершенно не подходил ни по характеру, ни по внешности. С твоей красотой и выдающимся умом ты мог легко найти человека более достойного твоей любви. Тебя всегда окружали поклонницы, смотревшие на тебя с восхищением и восторгом, но ты предпочёл его – простоватого, грубого и ужасно самодовольного бандита из трущоб; и я понимал твой выбор: я и сам полюбил этого человека, полюбил твоим сердцем и твоей душой. Каждый раз я с замиранием сердца ждал его прихода в твой кабинет. Едва заслышав приближающиеся звуки шагов – размеренный, но быстрый шаг, лёгкая поступь, пружинящая походка, я уже знал, что там, по коридору идёт ОН, а через секунду раздавался характерный только ему стук в дверь и неизменное: «Эрвин, можно?» Мужчина всегда заходил в кабинет и плотно закрывал за собой дверь, задвинув до упора щеколду. Всё это время ты наблюдал за каждым его движением, молча сидя за столом и чуть отодвинув бумаги в сторону. Когда мужчина подходил к столу, ваши взгляды встречались, и я вместе с тобой смотрел на этого особенного для нас человека сквозь призму твоих глаз. У него всегда был уставший вид, всегда слишком серьёзный и грустный взгляд. Кому-то его глаза казались холодными и неприветливыми, изучающими и оценивающими собеседника, глядящими с опаской и презрением. Для окружающих взгляд этого мужчины был таким же колючим, как студёный зимний ветер, завывающий за окном, но только не для нас с тобой: за ледяным настом его глаз мы видели его настоящего, его нутро – оголённое, беззащитное, слабое – обычного человека без чинов и славы, без внешней самоуверенности и непримиримой гордости. Я любил смотреть на этого мужчину, смотреть твоими глазами… Каждый раз мужчина проводил пальцем по моей поверхности, проверяя, сколько пыли скопилось с момента его последней уборки, и даже если столешница была совершенно чиста, он всегда оставался недоволен, и, цокнув языком, обходил стол с левой стороны и усаживался тебе на колени, непременно произнося: «Ну и свинарник здесь у тебя. Совсем пылью зарос». Я любил его недовольные замечания. Любил, когда он протирал меня влажной тряпкой и аккуратно раскладывал стопками твои рабочие документы. Я любил в нём каждый сантиметр его гибкого и проворного тела, его тёмные тяжёлые волосы, ниспадавшие прямыми прядями на белый лоб, его тонкие покусанные до крови губы, и, конечно же, его серые, холодные и мрачные для посторонних, но только не для нас с тобой глаза. Вы часто занимались любовью на мне, и я чувствовал прикосновение его горячей кожи к моей холодной поверхности. Когда ты звал его по имени и своими преобразившимися подвижными и мягкими руками ласкал его тело, я жил твоими ощущениями, чувствовал вкус его тела у себя на языке, слышал его прерывистое, шумное дыхание и биение его бегущего и спотыкающегося от страсти сердца. Но ты умер… Я узнал о твоей смерти от него. Он пришёл рано утром в твой кабинет; за окном стояли предрассветные сумерки, ветер играл с верхушками деревьев, причёсывая их густую листву, стрекотали ночные насекомые. В этом монотонном успокаивающем шуме уходящей ночи, он зашёл в кабинет как он делал это обычно: постучав в дверь и спросив разрешения войти, а затем плотно притворив за собой дверь. Меня удивило, что он обратился к тебе, не став изменять привычке, ведь тебя в кабинете не было, а свет был потушен, и лишь распахнутое окно, которое ты перед уходом почему-то так и оставил открытым, наполняло комнату жизнью. Ночь была безлунная, а сумерки только-только начинали рассеиваться, и я не мог увидеть его лица, но по звуку его шагов: он ступал так, словно его душа до самых краёв наполнилась горечью, и его ноги не могли удержать этот непосильный груз, подгибаясь в коленях и шаркая по полу, по его странному, изменившемуся голосу, я понял, что с тобой случилось... Я понял, но упорно не хотел принимать реальность, отметал тревожные мысли и без конца твердил себе: «Нет! Он не мог умереть! Не мог!» Медленно пройдя просторную комнату, он, как обычно, обошёл меня с левой стороны, и тихо опустился на стул. Лишь когда он провёл рукой по моей столешнице и взглянул на меня, я наконец увидел его лицо. Необратимость настигла меня и нанесла удар в самое сердце своим ледяным безжалостным кинжалом. Горячая багровая струйка крови вытекла из раны. Слишком больно, слишком глубоко и сильно ранила меня твоя смерть. Нет, я не умру следом за тобой, ведь я всего лишь стол – мебель, предмет обихода, – только и всего. Я не должен чувствовать, не должен понимать, не должен думать. НЕ ДОЛЖЕН… Но ты заставил меня чувствовать, мечтать, заставил любить… ТЫ… Но тебя больше нет… А я остался… И ОН тоже остался… В его глазах не было ничего – лишь одна большая чёрная пустота, которая затягивала меня в свои глубины. Ты занимал слишком много места в его душе, и когда тебя не стало, там образовалась пустота. Это страшнее даже чем боль, страшнее, чем отчаяние и страх… Какое-то время он просто сидел, молча смотря пустыми глазами на мою гладкую поверхность, которая за несколько дней твоего отсутствия покрылась лёгким слоем пыли. Он больше не обращал внимания на грязь. Он поставил локти на столешницу, опустил на руки голову и сжал ладонями виски с такой слой, словно пытался раздавить череп, лишь бы не думать о тебе. Его лицо скривилось, образовав морщины на коже, превратив его в дряхлого старика, и слёзы покатились из его глаз, с глухим стуком падая и разлетаясь на мелкие капельки о мою поверхность. Он плакал беззвучно, даже без всхлипов и судорожных вздохов, но тем громче кричало от боли всё его существо. Этот безмолвный крик боли оглушал меня. Я впервые ощутил вкус чужих слёз… Его слёзы были вовсе не солёные, они были горькие… Ты был жив, когда лишился руки во время одной из вылазок за стены; ты был жив, когда тебя обвинили в государственной измене и приговорили к смертной казни; ты был жив, когда твои товарищи и подчинённые десятками гибли в зубах титанов за стенами; ТЫ БЫЛ ЖИВ! Но ты пожертвовал собой ради победы человечества, ты отрёкся от всего: от мечты, от любимого, от простого желания выжить и своими собственными руками положил свою жизнь на алтарь во имя победы. Кто-то скажет – слишком малая жертва ради такой великой цели, я же отвечу – неоценимая жертва в моём сердце. Ты научил меня жить, я даже не знал, что я на это способен, а теперь ты мёртв… Когда он ушёл, молча выплакав все свои слёзы, за окном уже рассеялась ночь; новый день вступал в свои права, и жизнь продолжалась. Вставая со стула, он случайно задел рукой чернильницу. Стеклянная баночка упала, и густая тёмно-синяя, почти чёрная пахучая жидкость вылилась на столешницу. Он не обратил на это внимания, ему было уже безразлично, ведь ему больше незачем было заботиться о чистоте в этом кабинете и наводить порядок на этом столе. Без человека, сидевшего за этим столом, он не имел для него никакого значения. Он плотно затворил за собой дверь, а чернила всё продолжали медленно вытекать и растекаться по моей поверхности, намертво въедаясь в дерево тёмным пятном. Эти чернила были так похожи на кровь – густую, липкую и пахучую. То была кровь из моего раненого сердца… Несколько дней в твой кабинет никто не заходил, я был совершенно один в этом опустевшем без тебя помещении. Мне было так нестерпимо больно, что я хотел выпрыгнуть из окна; будь я человеком или животным, то упав с третьего этажа, наверняка бы сломал себе шею и умер, но я был всего лишь столом – немым и беспомощным куском дерева. Спустя несколько дней в кабинет пришли незнакомые люди в грязной обуви, с сальными руками. Они описывали имущество: стеллаж с книгами светло-коричневый деревянный – одна штука, состояние исправное; диван серый комбинированный с мягкой обивкой – одна штука, имеется пятно на правом подлокотнике, состояние исправное; стул деревянный, сиденье обито тканью – одна штука, состояние удовлетворительное, утилизации не подлежит; стол светло-коричневый деревянный, полированный – два ящика сломано, на столешнице большое тёмно-синее пятно от чернил, полировка местами отбита, углы обшарканы, к дальнейшей эксплуатации не пригоден, подлежит утилизации. Завершив своё маленькое дело, они ушли, оставив после себя грязные следы на полу и тошнотворный запах немытых тел. Что станет с разведкой и твоими людьми?.. Быть может, ваш штаб передадут в ведомство военной полиции, ведь теперь ваша организация и солдаты больше никому не нужны. Что станет со мной?.. Ты сам всё слышал: «к дальнейшей эксплуатации не пригоден, подлежит утилизации». Вот так… Тебя больше нет, а меня скоро спишут… Пустят на дрова или бросят в каком-нибудь тёмном захламлённом чулане пылиться до скончания веков, похоронив и оставив наедине с мыслями и воспоминаниями, медленно умирать от боли и тоски… Меня спишут… Спишут… Спишут… Спишут… Спи… Спи, Эрвин Смит… Спи вечным сном… Ты навсегда останешься в моём деревянном сердце…