Бог умер

Когда мне сообщили о его смерти, я несколько секунд не понимала смысла этой новости. Мой разум отказывался осознавать такую невероятную немыслимую истину. Я тупо смотрела в бледное и испуганное лицо Раисы Антоновны и ждала чего-то. Чего угодно: пускай она скажет, что пошутила, что это всего лишь слух, что это все вранье или бред каких-то сумасшедших. И когда Раиса Антоновна, заломив до хруста узловатые суставы опухших старческих пальцев, повернулась и вышла из комнаты, оставив меня одну, когда дверь пискнула тонко несмазанными петлями и стукнулась об косяк, я наконец поняла: он мертв, его больше нет. Это было похоже на резкий удар по голове, ноги у меня подкосились, и я сползла по стене, скорчившись около кровати и вцепившись обеими руками в железную ножку. Я так никогда не плакала, как в тот день. Мне было настолько больно, физически больно, что кричала в голос, задыхалась и захлебывалась рыданиями. Его нет, он умер, это конец, конец и моей жизни тоже, потому что я не смогу без него жить. Я ведь его так любила, он был для меня всем. Казалось, я его любила с самого рождения, я бы всю свою жизнь отдала, не колеблясь, за одну минуту его жизни. Подбежала моя мама, упала на колени рядом со мной, обняла, и я припала лицом к ее махровой шали. Я все продолжала кричать, пока мать срывающимся голосом пыталась успокаивать меня: «Мы должны быть сильными, мы все выдержим, он же этого хотел, чтобы мы были сильными, он был с нами столько лет, а теперь мы должны идти дальше сами, будет очень трудно, но мы справимся, только нужно быть сильными, все будет хорошо, я верю, доченька моя, все будет хорошо…» Я не слушала и не понимала. Хорошо не может быть без него. Такого страшного испытания нам не вынести, и какой же смысл двигаться куда-то, если его с нами не будет? Новая волна отчаяния нахлынула на меня с мыслью о том, что он нас оставил. Бросил, совсем одних. Умер и бросил нас. Не подготовил, не объяснил, как жить дальше. Осознание собственной беспомощности перед этой катастрофой оказалось настолько сильно, что я потеряла сознание, уронив голову на колени моей матери. Я очнулась через какое-то время и обнаружила, что лежу на кровати. Наверное, мама с Раисой Антоновной меня на нее положили. Плакать я уже не могла, душу как будто выжгло кислотой, и я погружалась все глубже в состояние полной безразличной апатии. - Как он умер? – я задала этот вопрос сорванным от криков, хриплым и невыразительным голосом. Раиса Антоновна только закрыла лицо ладонями и промолчала. Мама, сидящая у изголовья кровати на стуле, ответила мне срывающимся на хриплые всхлипывания шепотом: - Скорее всего, инсульт, кровоизлияние в мозг. Или сердечный приступ, точно пока неизвестно. Врачи ничего сделать не смогли. Он умер в десять вчера. В десять! А мне сказала Раиса Антоновна в полночь. В начале первого. Два с лишним часа он мертв, а я это время жила. Дышала воздухом, вот еще недавно читала юмористические стишки из календаря и смеялась, а он уже был мертв, его сердце в это время уже не билось. Отвратительно. Мне тогда казалось, что я больше никогда не смогу смеяться и радоваться ни чему. А потом они обе ушли, оставив меня лежать в темноте. И я не могла заснуть, не могла забыться ни на секунду, я всю ночь думала о нем, о самом, наверное, дорогом мне человеке, которого с нами больше нет. Я пролежала шесть часов, повторяя в уме снова и снова фразу “он умер” и наслаждалась мучениями, которые от этого испытывала. Без двадцати семь я заставила себя встать, одеться, привести в порядок свое лицо цвета только что откопанного умертвия и съесть каши на воде. А еще в то утро я обрезала волосы. У меня в детстве были красивые, длинные и густые волосы насыщенного каштаного цвета. Когда мне было 8, я заболела и косы мне отрезали под корень. Для меня это тогда было самым страшным горем. Конечно, косы у меня опять отросли. Но волосы были уже не такие красивые и густые. Я коротко остригла их ржавыми ножницами, повязала на голову черный платок и пошла в техникум. Этот день, первый день без него, был пустым и безрадостным. Как и все остальные дни. Я не могла ни с кем разговаривать об этом, даже с матерью, даже с Раисой Антоновной. Наверное, если бы я разделила это горе с кем-то, мне было бы легче. Но я ни с кем не могла об этом говорить. Это была настолько личная трагедия, что мне хотелось сохранить в себе эту боль. Я была на прощании с ним. Гроб стоял на возвышении, и вокруг было целое море цветов. Я подошла близко, встала на первую ступеньку постамента и заглянула в его лицо. Он лежал в гробу с закрытыми глазами, как будто спал. Мой отец, мой Бог. Невыразимо прекрасный для меня. Он не был чужим и страшным, он не мог быть для меня страшным, ведь я так его любила. И всегда буду любить. Мне казалось, что вот-вот он откроет глаза и улыбнется. У меня было всего шесть секунд, которые мне показались вечностью. Когда меня схватили за локоть и потащили в сторону, чтобы дать место другим, я поняла, что это последний раз, когда я вижу его лицо. За этот краткий миг я почувствовала острее всего то чувство, которое пронесу через всю жизнь. Богооставленость. Прощай, отец. Прощай, учитель. Прощай навсегда, дорогой товарищ Сталин. Я выходила из Колонного зала навстречу своей бессмысленной теперь жизни, а за моей спиной звенели в мертвом воздухе ничего не значащие сточки: «Сталин умер — Сталин вечно с нами! Сталин — жизнь, а жизни нет конца».