Третий рейх

Oh ich kann nicht mehr О, я больше не могу. Ich weiß, ich werde brennen Я знаю, что буду гореть. Dein Urteil hat sich längst Твое решение уже давно Um meinen Hals gelegt Обвилось вокруг моей шеи. Утро Мюнхена не жалеет никого. И этот город славится вовсе не отменный пивом. Он славится отменной мясорубкой из людей, покоящихся на дне Изара. На октоберфесте льется не алкоголь, а людская кровь, которая пропитала этот город насквозь. Кажется, что даже у детей вместо игрушек кости и чужие глазные яблоки, заменяющие резиновые мячи. Здесь много достопримечательностей, например колонна Девы Марии. За ней шлюхи отсасывают у солдатов и вполне успешно, с божьей помощью. Складывают руки на груди, молятся, чтобы поскорее закончить. В лучшем случае- им спустят не на волосы, а в рот. В худшем -расстреляют за собором Святой Богородицы. Это уже, как повезет. Холод морозит до костей и кусает за загривок. Даже дышится здесь по особенному-херово. Особенно, если ты на фронте. Особенно, если ты подопечный Лухана. Чанёль знает. Чанёль хлебает это до стойкой жгучи в носоглотке, до рези в глазницах. Он уже три года в этой скотобойне, но главнокомандующего с личиком заправской шлюхи, видит впервые. — Рядовой Пак, вас вызывают к господину. А Пака уже не удивишь. Он привык плыть по течению. Он привык быть, как все, но почему-то Лухан приебался именно к нему. Вцепился своими тоненькими ручонками в острые лопатки и не отпускает.Так и норовит вырвать их к чертям. Ублюдок. Дверь противно скрипит и половицы стонут под бойцовскими ботинками. Чанёль откидывает жесткую прядь волос назад и тяжело дышит. — Заходи. Не топчись в дверях, как неродной. Мы же с тобой не враги, верно? Блядская ухмылка в проёме не даст соврать, что внутри у Пака черти пляшут с неебической силой и жгут костер в районе грудины. Пальцы ласкают револьвер в холодной кобуре. — Тише, рядовой, ты ведешь грязную игру. Ещё слишком рано. Губы командира жадно обхватывают сигаретный фильтр и глотают клубы дыма взахлеб. Но Чанёля не отпустило. Не отпустило. Ноздри раздуваются совсем по-звериному и вместо сердца-металл, который скребет ребра. Противно и медленно. Шаги тяжелые, массивные и глухо отдаются. А горло Лухана по-сучьи хрупкое и кожа не по-блядски нежная. Сдавливать её одна блажь для крепких паковских ладоней. Он свербит глаза напротив и вдыхает чужое, мускусное. Вдыхает. Вдыхает. Вдыхает. Пока плёнка лёгких не лопается в кровавое месиво и не доводит до асфиксии. Пока спазм не накрывает обоих. Хань извивается, как добыча под хищником и падает в приступе на пол. Выхаркивает всю горечь и хрипит где-то под ногами. Чанёль наклоняется перед самым лицом и ведет холодным стволом по впалой щеке. Любуется, как контрастирует светлое с черным. Любуется, как Ханю к лицу смерть. — Ты мне никогда не нравился, командир. — И в этом…наше сходство. Командирские губы не подобающе горячие и мягкие. Язык вылизывает рот слишком отчаянно, слишком грубо. Слишком слишком. Гланды дерёт от привкуса запекшейся крови на подбородке. Пак дуреет. Слетает со всех катушек и летит в пропасть. — Ох, блядь. Под кожаными штанами светлое кружевное белье. Тонкая ткань плотно облегает кожу и ластится к рукам. — Нравится, рядовой? — Совсем, как у школьницы. Холодный металл снова облизывает кожу. Опасно. С выбросом эндорфина. Они оба заходятся, как наркоманы и слепо пускают по вене. С давно вымученной яростью жрут друг друга и не могут остановиться. И если противоположности притягиваются, то их пригвоздило. Хань совсем его не боится. Совсем не боится, что этим самым стволом, ему могут разворотить череп к чертовой матери. Зараза. Он льнет к Паку, как к палачу льнет подчиненный на казне. Только в его расширенных зрачках не читается:«Помогите». Там плескается дикое и развязное:«Подчиняй.Бей.Ласкай». И Пак теряется в резких переходах от боли до легких покусываний фаланг пальцев. Теряется в «это неправильно» и в «о, да, вот здесь хорошо». На войне нет правильности. Она давно прогнила, как те люди на дне южногерманской реки. Правильно здесь только: стоящий командир на коленях и его прерывистая отдышка. Его пиздецки мягкие волосы, которые хорошо смотрятся на жилистом кулаке. Его детский шрам под губой и родинка на тазобедренной кости. Чанёль до сих пор не понимает, как всё это оказалось в рейхе, да ещё и главным командиром. Складка пролегла меж бровей слишком кстати и соленый пот дополняет эту картину. А рядовой Пак молится всем богам, даже той Деве Марии, чтобы завтра всё- таки настало. Чтобы ещё раз он мог удивится этому лицу, не испорченному войной, грязью и кровью. Чтобы ещё раз размазать теплые слезы по гладким щекам. Чтобы ещё раз. Ещё. Раз. Пак Чанёль никогда не будет обещать, что всё будет хорошо. Никогда не будет мечтать пережить жестокую войну. Никогда не захочет услышать, как кричат над их головами «Аллилуйя». В эту хуйню не стоит верить. Слишком уж утопично. Слишком уж больно потом ловить спиной свистящие пули. Он уже три года в этой скотобойне, но главнокомандующего с личиком заправской шлюхи, кружевными подвязками и дикими оскалом, видит впервые.