Comfortable

Они оба не умели уступать – ни себе, ни кому-либо еще. Высокомерие, передающееся через горячее соприкосновение тел, уверенность из рук в руки – неспособные остановить этот круговорот, как не старались, одинаково заканчивая рядом друг с другом. Становились похожими, мыслили одинаково, будто между их головами провели тысячу связующих проводков. И это не могло не нравиться, когда то, к чему ты притягиваешься, тянется к тебе в ответ, губы смыкаются поверх напряженной шеи, а кожа разогревает ледяные айсберги складок на белоснежной простыни. Или не простыни. В любом другом месте, где нахлынет желание принять в себя чужие чувства и переживания, тепло и обжигающую грубость. Не потому что любовь – никто из них никогда не признается – а потому что взаимное. Кисок честно клялся, что не принимал, когда подсаживаясь на диван к Сонхве, обвил тощие бока руками и вызывающе уткнулся носом в голую кожу на плечах. Его выдавало то, как он дышал тяжелыми мерными вздохами, двигаясь выше, к уязвленной шее, и совершенно не обращал внимания на шум вокруг. Вечеринка была в самом разгаре, но весь народ почему-то разбежался по разным комнатам: кто продолжать веселье и игры, а кто заняться чем посерьезнее выпивки. - Ты только что пришел оттуда, - раздраженно начинает Сонхва, кивая на дверь, за которой гремят низкочастотные басы и счастливо корчатся люди, набирает в телефоне очередное сообщение, полностью игнорируя старшего, чтобы тот понял – сбегать от него в компанию поинтереснее было плохой идеей. – Не отрицай очевидного. Ему плевать, даже если это окажется неправдой – Саймону надо показать, что тихие люди иногда тоже могут оказаться с характером. - Ну бред, – убедительно тянет Саймон. Сонхва вдруг впервые чувствует себя глупой девушкой, удивленной и оскорбленной, как будто ей заглянули под юбку, когда в уме под аккомпанемент ласковых поглаживаний грязно называет старшего «кобелем». Чувствует спокойное снисхождение со стороны, понимание, бесящее до дрожи. И бездействует, только крепче сжимая телефон и морщась на ладони, по-хозяйски вкрадчиво и привычно мнущие бедра. Саймон так же продолжает игнорировать нападки младшего, его скупость на эмоции, недовольное лицо, и, наверное, это и есть та фатальная ошибка, которая каждый раз доводит обоих, заставляя разойтись по разным углам на долгие дни. Упрямство до абсурда вещь куда хуже ссор и обид. Когда рука медленно ползет выше по бедру, а дыхание уже обжигает мочку уха, Грей хватается за крепкое запястье, останавливая. Он знает – его не будут принуждать. Они понимают, где находятся рамки, которые лучше не переступать, поэтому Саймон идет на балкон, проветрится, заодно сопливо побыть с младшим в близости объятий. Ведь как бы не были на него обижены, их порочный круг, где они каждый раз возвращаются друг к другу, заставит простить и принять заново. Рано или поздно. - Курение убивает, – говорит Сонхва, стоя слишком близко, с аккуратно пристроенной на плече головой и руками, сцепленными за широкой спиной. В прохладе от улицы это согревает как нельзя кстати. - Умирают не от сигарет, - затягивается Кисок, сочно вдыхая сигаретный дым. – Если выбирать из вас двоих, я скорее откинусь от твоих заебов. Сонхва улыбается и бодает шею возле своего лица, щекотно прикладываясь кончиком носа к крошечным волосам на затылке. Бред – то, как им легко вместе стоять на холодном балконе, пока один курит, а другой дышит сладким кайфом пассивного курильщика. Как они жарко целуются тоже бред, вызванный случайным наваждением и сокровенностью момента. И, конечно, бред то, когда Джей кричит из другой комнаты, чтобы они перестали сосаться, он все видит через окно.