Не герои

В наступившем новом — слишком суетном и шумном — веке, можно найти свои плюсы. Например, сеть дает анонимность. Это избавляет от множества проблем, хотя и не решает их все. В реальности Стива периодически пытаются арестовать за поддельные документы. Ирония в том, что цифры в этих бумажках не врут, но он всегда таскает с собой несколько заламинированных газетных вырезок. На них он Капитан Америка, во всей красе своего идиотизма. Ведь что может быть глупее суперсолдата, застрявшего в роли цирковой обезьянки? Нелепо и жалко. Пока самые обычные парни, деды и прадеды ныне живущих, проливали свою кровь, Капитан Америка снимался в пропагандистских фильмах и разъезжал с кордебалетом. Даже тогда никто не презирал Стива сильнее, чем он сам. Никто. А сейчас почти не осталось тех, кто об этом помнит. Это ужасно, но так легче. Стив словно Одиссей — никак не может доплыть домой. Странно было бы, если бы получилось — его дом ни в где, а в когда. Так что, ни вернуться и ничего не исправить. Да здравствует анонимность, и к черту Капитана Америка. Он довольно средний художник, иллюзий по поводу собственных способностей, у Стива Роджерса нет. Но у него огромное преимущество перед многими другими — опыт. Годы, десятилетия практики рисования с натуры. От скуки он освоил множество техник и приемов, так что его работы неплохо продаются на eBay под несколькими псевдонимами. Микеланджело Роджерсу никогда не стать, но на жизнь заработать он может. Огромный здоровый практически бессмертный парень зарабатывает на хлеб рисованием пейзажей и портретами по фотографиям. Можно было бы пойти вышибалой или охранником, но тогда его инкогнито рано или поздно будет раскрыто, да и нет доблести в борьбе с подвыпившими гуляками. Не больше, чем в тех «военных» фильмах. К сожалению, некоторые из этих шедевров попали на YouTube, так что иногда о Капитане Америка вспоминают журналисты. Стив научился чуять их — узнавать, так что обычно успевает сменить квартиру раньше, чем они начинают ночевать под его окнами. Это привычно, это дерьмово, и это его жизнь. В детстве мама слишком часто водила его в церковь, иначе Стив давно закончил бы свое бессмысленное существование. Его кости уже сгнили бы в земле, останься он тем хилым астматиком, которым прожил первую четверть века. Это был бы неплохой финал, на самом деле. Если бы доктор Эрскин и агент Картер не выбрали его, он, возможно, и до тридцати бы не дотянул. Агент Картер. Пегги. Его самый большой стыд. Стив прочел недавно в газетах её некролог, сколько же она успела сделать. И это при том, что большая часть до сих пор наверняка спрятана под грифом «секретно». Даже опубликованного жизни на три наберется, и ведь без сыворотки обошлась. Стив не мог пойти на похороны, пришёл на её могилу только спустя неделю с букетом белых цветов. Он помнил её в военной форме, но для него Пегги всегда была как свет — ослепляющий и яркий. Он разочаровал агента Картер, и та ясно дала это понять в их последнюю встречу, в сорок третьем. Нет, они виделись и позже, но Пегги больше никогда уже к нему не подошла, а ему было слишком стыдно. Стив много раз пытался понять, почему всё пошло не так. Пришёл к неутешительному выводу — одиночество. Сражайся на той войне кто-то близкий, кто-то действительно важный, и Стива не удержали бы и десять сенаторов. Но он всегда был одинок, после смерти мамы одинок фатально. Поэтому и велся на уговоры того напыщенного болвана: «Ещё немного, Стив, дружище. Буквально несколько месяцев.» Несколько месяцев растянулись на два душных года, по истечении которых Стив из символа превратился в посмешище — суперсолдат не воевавший ни дня. Сенатор завел себе другую обезьянку, выбросив прежнюю за ненадобностью. Стива ведь даже не припугнули ни разу, а ведь за годы рядом, он узнал многое и о сенаторе, и о секретной службе, и о Гидре (тайной секте фанатиков в третьем рейхе, убившей Эрскина) с которой эта служба боролась. Даже не поймёшь теперь, считали его слишком порядочным или слишком тряпкой. Должно быть, всё сразу. Это самый обычный день. Стив возвращается с утренней пробежки в парке и видит на лестничной клетке лежащего человека. Мужчина одет во что-то тёмное, смутно напоминающее форму или байкерский прикид, только один из рукавов сделан из металла, даже перчатка. Странный закос под робота, или парню подвиги средневековых рыцарей покоя не дают? Стив не успевает понять в чем дело, а волоски на загривке уже встают дыбом. Запах. Отчетливый запах крови. Роджерс больше не раздумывает, он в два шага преодолевает пролёт и склоняется над мужчиной. Тот бледен, из уголка рта стекает тонкая струйка крови, но запах не от неё, вернее, не столько от неё, сколько от той небольшой лужицы, что растекается под ребрами лежащего. Неожиданно мужчина открывает глаза и улыбается. Он с трудом вытаскивает из под себя руку в обычном рукаве и показывает мятый листок. Это афишка из Смитсоновского музея, там есть стенд, посвященный Капитану Америки. Описывает его как забавный научно-исторический казус, довольно верно, в общем. На небольшом листке фотопортрет Стива, один из ранних, на нем он еще не прячет лицо за шлемом. — Стив, — улыбается мужчина, окровавленная улыбка кажется дикой, — и теряет сознание. Стив затаскивает мужчину в квартиру. Бесцеремонно оставляет на полу и затирает кровавую лужу в подъезде. Почему-то Стив уверен — раненного будут искать, и он как может уничтожает следы. Парень, теперь Стив уверен, что незнакомцу нет и тридцати, странно тяжёлый. Возможно, дело в его нелепом железном рукаве. Стив всё же затаскивает его на стол и пытается раздеть. Чёрт, незнакомец успеет истечь кровью, пока Стив разберется с этими ремнями. Так что он не разбирается — он режет. Куртка сидит очень плотно, и это хорошо — уменьшает кровопотерю. Стив не церемонясь вспарывает боковые швы и на миг застывает. Странный металл это не рукав. Это не рукав — это рука, протез, вживленный в тело. Вплавленный в живое насильственно и страшно. Стив закрывает глаза, заставляя себя выкинуть все лишнее из головы, потом промывает неглубокую рану и накладывает повязку. Ребра у парня сломаны, а вот лёгкое, кажется, не задето. Счастливчик. Большая часть крови, видимо, натекла из простреленного насквозь правого плеча, но кровотечение уже стихает. Если подумать, и тут повезло. Стив накладывает еще одну повязку и тормошит парня, слегка похлопывая по щекам. — Эй, я закончил. Ты лежи на столе пока. Я сейчас постель расстелю. Незнакомец чуть приоткрывает глаза и кивает, а потом снова улыбается. Стив перестилает постель чистым бельем. Недолго размышляет и стаскивает со своего гостя тяжелые ботинки и штаны. Ноги, к счастью, у того обычные, а Стив сейчас и одной металлической бы не удивился. Он переносит парня в спальню и начинает приводить в порядок комнату. Если к нему в квартиру постучат случайные люди, все должно выглядеть как обычно. Стив отмывает стол и протирает пол. Сначала с отбеливателем, потом с кондиционером. Резкие запахи буквально душат и он открывает окно. В его квартире раненный человек, судя по тому количеству оружия, что Стив с него снял раздевая, чертовски опасный человек. Совершенно непонятно, почему он пришел именно к Стиву, но афиша никак не может быть случайностью, и всё это очень странно. Происшествие будоражит, заставляет бежать кровь по жилам чуть быстрее. Заставляет чувствовать себя живым. Следующие сутки раненый спит. Он возится несколько раз, и Стив поит его чуть подсолённой и подсахаренной водой. Можно было бы сходить в аптеку, но Стиву не хочется выпускать своего подопечного из виду так надолго. Почти через сутки парень открывает глаза и говорит: — Стиви, надеюсь у тебя найдётся что-нибудь пожрать. Я умираю с голоду. Глаза у парня серые, темнеющие к ободку, и весёлые, как будто Стив его забавляет. Это глупо, наивно и слишком похоже на прежнего Роджерса, но он моментально проникается к раненому доверием и симпатией. Стив улыбается в ответ и идёт на кухню готовить омлет. Баки ест жадно. (Баки, без сокращений и объяснений), а Стив смотрит. Это немного завораживает — видеть как в человеке исчезает такое количество еды. Раньше Стив считал, что он единственный, кто на такое способен. Вот оно — щёлкает в голове — то самое, но Стив молчит. Его предположение лишено серьезных оснований и отдает отчаяньем, наверное, он слишком устал быть один. Баки так осматривает квартиру, словно собрался её снимать, или хочет здесь остаться. Хмыкает, увидев коллекцию старых радиоприёмников, долго рассматривает рисунки Стива, не те что он рисует на продажу, а случайные эскизы и наброски. На последних есть Баки и его металлическая рука. Есть и шаржи — на одном из них Баки спит раскинувшись по диагонали кровати, из под которой торчит шапочка Питера Пена, вместо железной руки у Баки крюк. — Ты не сильно ошибся, — комментирует гость, поднимая рисунок над остальными, — меня трудно назвать хорошим парнем. — Да и с шапкой ты угадал, — задумчивее продолжает он, — я потерявшийся мальчик. Слышал что-нибудь о Гидре? Это странный разговор. Баки задает вопросы, Стив отвечает, хотя, казалось бы, всё должно быть наоборот. Когда Баки заканчивает выяснять всё, что Стиву когда-то было известно о Гидре (мало подтвержденных фактов больше догадок) и чем он зарабатывает на жизнь, Стив задает один единственный вопрос: — Почему ты пришел ко мне? — Потому что ты… пацифист? Должно быть, это новый синоним идиота. Почти три дня Баки большую часть времени спит и бережёт раненую руку. К концу четвёртых суток его движения становятся свободнее, а из глаз уходит лихорадочный блеск. Вечером они смотрят Касабланку. — Отличный звук, — во время рекламной паузы Баки идет на кухню за минералкой, возвращаясь, он приносит бутылку и Стиву, — как им это удается? Я первый раз смотрел его в Кингз. Почти перед самым призывом. Признание так неожиданно, что выбивает из колеи. — И даже там звук был хуже, — продолжает Баки, — а ты сидел гораздо дальше, вряд ли слышал больше моего. — Да, я и видел едва ли половину, — Стив, наконец-то, включается в диалог, — передо мной сидел настоящий шкаф. Но я потом еще ходил пару раз. — Четыре! — победно восклицает Баки, — Я тебя сделал! — Сейчас Кингз — почти руины, но кажется его хотят восстановить, — Стив чуть убавляет звук телевизора. — А Шор? — Баки тоже отвлекается от экрана и откидывается на спинку дивана. — Закрылся. Какое-то время там играли в бинго, недолго. — Давно перебрался в Куинс? — Не очень. Я часто переезжаю. — Стив прерывает словесный пинг-понг задумчивым взглядом и интонацией, — Я тебя не узнаю. А ведь должен? Ты-то меня узнал. И про Касабланку… — Я Барнс. Баки Барнс, — Баки перекладывает открытую бутылку с водой в левую руку и протягивает Стиву живую правую ладонь. Ну, конечно! Тогда, до войны, у Барнса была короткая стрижка, и он был, что называется, душой компании. Той самой, что при каждом удобном случае объясняла Роджерсу какой он придурок. Стив пожимает руку и усмехается: — Ну надо же, мне пожал руку сам Красавчик Баки. И Баки, который восемьдесят лет назад за сказанное вслух прозвище сломал множество носов, зеркалит улыбку: — Ну, ты ведь уже не Малахольный Роджерс. Они разговаривают всю ночь. На телеэкране крутят повтор какого-то бейсбольного матча, потом ночной выпуск местных новостей, снова старый фильм, один из тех, где много музыки и мало смысла. Баки рассказывает о войне, о плене, Гидре, об обнулениях. Скупо о годах, из которых существовал лишь несколько недель. О том как в один из светлых промежутков зашел в музей и наткнулся на стенд Стива. И узнал, узнал на одном из фото соседского парнишку. Не друга, не родственника — просто соседа, но этого хватило, чтобы вспомнить главное — даже на войне Баки не любил убивать, и уж точно никогда добровольно не согласился бы убивать так. Баки надолго замолкает, а Стив ни о чем не спрашивает. У него есть кое-какие догадки — он слишком давно живёт, и у него усиленная сывороткой память. Это сейчас Зимнего солдата считают легендой, а лет тридцать-сорок назад в его реальности никто не сомневался. Баки молчит, глаза его открыты, но Стив сомневается, что он что-то видит. Таким взглядом обычно смотрят в себя, и вряд ли Баки нравится портрет. Поэтому Стив щёлкает кнопками телевизионного пульта и начинает рассказывать о бруклинских соседях. О погибших и вернувшихся с войны, о школьных учителях и первых дворовых красавицах. Через несколько минут Баки начинает задавать вопросы, и в конце концов очередь доходит до Стива. До Стива. Гвоздь вечера — история о том, как парень, встававший на защиту любого (даже защищавший в безуспешных драках честь шлюховатой Кэтрин Дойл) превратился в самый грандиозный и самый бесполезный результат эксперимента над человеческой природой. Рассказывать Баки удивительно легко — он не перебивает и не торопит. Когда в речи Стива возникают длинные паузы, Баки притаскивает с кухни пиво. Алкоголь бессилен перед их метаболизмом, но Баки нравится вкус, так что Стив купил упаковку в магазинчике на углу. Стив говорит и говорит, он просто не может остановиться. Наверное, это слишком долго копилось внутри, а ведь даже совершенная психика имеет предел. Или может все гораздо проще — Стива слушают. Впервые за несколько десятилетий слушают, что бы услышать Стива Роджерса. Не для того, чтобы написать статью или сделать доклад. У Стива были друзья, давно, больше полувека назад. Беда в том, что они безнадежно повзрослели, а он остался прежним. Не каждый выдержит испытание чужим бессмертием, таким близким, дразнящим. Недосягаемым. Никто, если честно. Стив остался один гораздо раньше, чем ушел последний из них. Он всегда думал, что понимал их, но на самом деле понимает только теперь, когда рядом Баки. Он не друг, хотя Стиву кажется, что стать приятелями для них сейчас не проблема, он гораздо больше — он равный. Искушение любым способом привязать его к себе, оставить рядом (надолго, на следующий век, быть может) — за такое можно душу продать. Только вот Баки Барнса уже привязывали, беспамятство — крепкий поводок. И Гидра придет за тем, что считает своим, а значит, Стив должен отпустить. И прикрыть, если сумеет. Пиво почти допито, когда у Стива что-то свистит над ухом, и Баки рыча сдергивает его на пол. — Пуля? В нас стреляют? — Стив не сообразил бы так быстро, если бы не рассказывал сегодня о тренировочном лагере «Лехай». Он пытается оглядеться, но Баки давит ему на спину железной ладонью, прижимая ниже, а потом дотягивается до провода ночника и выдергивает его из розетки. Светильник гаснет, и Баки ползёт в спальню — там большая часть его арсенала. — Стив, выход? У подъезда их, скорее всего ждут. Путь на крышу перекрыт караулящим у окна стрелком. Спроси, и Стив не смог бы объяснить, почему всегда снимал квартиры, из которых можно уйти несколькими путями. Не так уж он боялся репортеров. Считал продумывание возможностей для бегства логической задачкой? Зато теперь решение приходит быстро: — Чердак. К счастью на лестничной клетке темно, можно надеяться, что их уход из квартиры был не слишком заметен. Стив первым поднимается по лестнице, быстро вскрывает замок и открывает дверь. С чердака есть выход на соседнюю крышу. Преодолеть несколько десятков метров за считанные секунды, прячась за дымовыми трубами очень просто, если хочешь выжить, а они оба этого хотят. На улице уже светает, поэтому неплохо видно двор внизу. Баки кивает Стиву на мотоцикл, стоящий у одного из домов, объяснять ничего не приходится. Звук мотора на безлюдной улице предсказуемо привлекает внимания преследователей, и теперь Стив понимает, почему Баки толкнул за руль его — просто Баки лучше стреляет по подвижным мишеням, практики было больше. Баки, кажется, попадает в троих, а потом они ещё четверть часа петляют по улицам под негромкие команды Баки «направо, здесь через арку, на перекрестке влево». Они бросают мотоцикл и снова поднимаются на крышу незнакомого дома, переходят на соседнюю, и дальше. Баки показывает Стиву на тёмный автомобиль, кружащий между домов, потом ещё один. — Знают, — досадливо выдыхает Баки. — О чем? — Стив сидит на корточках у большой трубы, так что с улицы его не видно. — У меня неподалеку было место — немного оружия, денег и документы. Придется обойтись. Наверняка в Гидре знают некоторые мои тайники, не стоит рисковать. Стив тихо смеется: — Извини, — этот смех от того, что проблему Баки на самом деле так просто решить, а ещё радость тела, жившего последний час в полную силу, — у меня есть деньги. И немного оружия. И документы, для тебя, наверное, тоже можно сделать. — Сдаётся, ты не всё рассказал мне, Сти-и-иви. — Баки растягивает это Сти-и-иви, и оно звучит слишком… Стиву нравится и почему-то щекотно внутри. — Мне иногда приходится неожиданно переезжать. И с моей историей проще снимать жилье под другим именем, — о том, что он от чужого имени отправляет деньги в детский приют, Стив не говорит. Это слишком уж похоже на Малахольного Роджерса. — А что с оружием? Список оказывается неожиданно внушительным, но Стив объясняет, что небольшие тайники раскиданы по всему городу, так что за один раз всё не забрать. Баки что-то недолго обдумывает, следит за постепенно удаляющимися машинами с людьми Гидры, и наконец оборачивается: — Придётся поторопиться. Их ждут по четвертому адресу. Баки совершенно уверен, что если сам Стив и списал себя со счетов, то Гидра подобным расточительством не отличается. За героем в отставке приглядывали, и теперь Стив в этом убедился. Их пятеро, они на двух полицейских машинах, но — Баки слушает полицейскую волну — экипажей здесь быть не должно. Драка стремительная, кажется их решили брать живыми и пускают в ход только шокеры. Подготовка в Лехай, возможно, была неплоха для своего времени, но эти ребята просто нечто. Сил Стива едва хватает для сдерживания атак, а против него всего двое. Баки достаются трое и ему тоже не очень легко. Краем сознания Стив слышит звуки ударов и короткие ругательства. А потом Стив получает разряд шокера в спину. Это как вернувшаяся астма, оказывается, некоторые вещи не забываются. Невозможность дышать одна из них. Сердце в груди тоже делает длинную паузу, но всё же возобновляет свой ритм, а вот вдохнуть не получается. Баки зовёт его, звучат выстрелы. Кто-то вздергивает его на ноги и бьёт по грудной клетке. Воздух врывается в легкие, и Стив сгибается пополам, пытаясь надышаться впрок. Баки держит у бедра пистолет, кроме них в переулке нет живых. — Это Гидра, — на ладони Баки лежит галстучная булавка с изображением осьминога. Нужно уходить, но Стив ещё раз оглядывается — под мертвыми расползаются темно-красные лужи. Баки знает все крыши и все подвалы, а может не все, или не знает — каким-то образом вычисляет выходы из, казалось бы, тупиков. Стив начинает чувствовать себя червяком в яблоке. По дороге они покупают несколько хот-догов и бутылок с содовой, а Баки ещё и сотовый телефон и несколько сим-карт, все у разных продавцов. Останавливаются они где-то в Южном Бронксе. Последние годы район стал поприличнее, но это место та ещё дыра. Баки сидит на продавленном, с просвечивающими пружинами матрасе и чистит пистолет, а Стив всё не знает, как извиниться за собственную бесполезность. Несмотря на силу, в драке он немного стоил против настоящих профессионалов, так и не сумел пустить в ход оружие. Те пятеро были вооружены не только шокерами. Стив успел заметить валявшийся рядом с одним из них пистолет. Только вот всё пришлось делать Баки. Тот сейчас чистит оружие, а на лице его пустое и замкнутое выражение. — Прости, — разбивать тишину невероятно трудно, но и молчать невозможно тоже. Баки поднимает на Стива глаза и удивленно спрашивает: — За что? — Я не помог. — Ты помог, Стив, отвлёк на себя двоих. — Тебе пришлось убивать, — Стив трёт глаза, его обычный жест стыда и досады, — а ты ведь не хотел больше. Если бы я… — Все равно пришлось бы, — мягко прерывает Баки, — они не умеют отступать. Потерпевших поражение Гидра карает так, что лучше умереть в бою, они все это знают. Баки неторопливо собирает пистолет, вертит его в металлических пальцах. — Я рад, что тебе не пришлось, Стив. С этим не всегда просто жить, а сыворотка отучила забывать. — И я буду помнить, как не помог тебе, ещё долго. Оба не отводят глаз и, кажется, каждый остается при своём. Наконец Баки ухмыляется: — А ты совсем не изменился, Роджерс. Всё также норовишь всем помочь? Стив выдыхает с облегчением и малопонятной радостью. Хотя чего тут понимать, Баки с его ухмылкой как возвращение юности, как возможность успеть и исправить. Стив упустил слишком многое, чтобы отказаться от такого шанса сейчас. Вопрос Баки не требует ответа, так что Стив задаёт свой: — Что мы будем делать дальше? Он готов к смешку, к едкому «мы?», к тому, Баки не станет отвечать вовсе. Баки щёлкает затвором. — Есть тут один парень, любитель бронированного летающего костюма. Не во всём безупречен, но дружить с Гидрой не станет точно. Может даже поможет с решением нашей многоголовой проблемы. Я лично с ним не знаком, но вот одна моя приятельница — да. — Она красивая? — глупый вопрос и по-детски ревнивый. Стив и сам не понимает, как он у него вырвался. Когда-то, в их общей юности, Баки был весёлым и солнечным, с ним все хотели дружить. Стив вот тоже, хотел. — Она смертельно опасная, Стиви, — на лице Баки тенью проступает усталость, всего на миг. Но этого хватает, чтобы Стив уверился в правильности принятого решения. Он больше не останется в стороне, и Баки не придется сражаться в одиночку. Стив не говорит этого вслух, у него с сороковых отвращение к пафосу и громким обещаниям. Он коротко сжимает правое плечо Баки, осторожно, чтобы не потревожить почти зажившую рану. И получает в ответ ещё одну уставшую улыбку: — Попробуем стать супергероями, Стив? Раз уж герои из нас не получились.