Краскоподтёки

I. Белый цвет был повсюду — Риккардо помнит, будто это было ещё вчера. Хотя, может быть, и правда вчера, или позавчера, или целую вечность до этого. Девственно чистый, нетронутый альбомный лист, который им поручили раскрасить. Он помнит каждую эмоцию на своём лице в тот момент. Смятение, раздражение, испуг. Боязнь, что он уже никогда не выберется, запертый здесь, оторванный от реальности, никогда не станет живым. Никогда не сможет причинить никому боль. У всякого художника своя особенная палитра, и оказаться лишённым её — быть может, это и есть его наказание? Нет, тогда бы он был один. Но сейчас они одни. Словно старый мир стёр все свои рамки, выпустил их за свои пределы, а вернуться не оставил и шанса. Можно довольно быстро привыкнуть к тишине. Ещё быстрее — к чьему-то присутствию. Риккардо ненавидит себя за собственную слабость, ведь он мог бы справиться в одиночку. Но почему-то не может. И поэтому оглядывается через плечо: светлые волосы, широкая улыбка. Так знакомо. Рука подхватывает валяющуюся около банки кисть с несказанным интересом, и краска течёт, капая с пальцев, ручейками за рукава. Высокий голос и звонкий смех отвлекают от осознания, что они больше никогда отсюда не выйдут. Феликс отвлекает от осознания, что Чарли с ним больше нет. II. Время здесь довольно расплывчатое понятие. Каждый день ни к чему не ведёт, повторяясь снова и снова, оставляя их в одиночестве скитаться по миру, который они вынуждены создавать, чтобы окончательно не сойти с ума. Сначала это пугает. Риккардо никогда не держал в руках кисть, только нож. И, признаться, тот служил отличной кистью. Крепкая рукоятка, ложащаяся в ладонь, тонкое лезвие, безропотно рассекающее кожу. Алые брызги повсюду: на полу, руках, стенах. Такая трепетная, разорванная в клочья, растерзанная и выпотрошенная напоказ жизнь. В этом всегда была прелесть его работ. Риккардо почти уверен: они нравились людям. Но любая другая краска непонятна и чужда ему. Это всё равно, что положить художнику в другую руку кисть и сказать, чтобы он делал всё совершенно наоборот, не давая малейшего представления о том, что вообще нужно делать. Феликс говорит, что не умеет рисовать, однако берёт кисть с такой уверенностью, что Риккардо думает обратное. Быть может, он умел в их мире, просто забыл или, как это принято, не захотел помнить. Линии, которые он проводит, петляют, искажаясь, рябят в глазах и переплетаются друг с другом. Риккардо молча наблюдает, не прикасаясь к краске, за чужими неаккуратными, но столь увлечёнными мазками. Это напоминает ему о прошлом, и поэтому он решает больше не думать об этом. Феликс тянется к Риккардо выпачканной в жёлтой краске рукой, но тот стремительно перехватывает её, крепко стискивая. Костяшки пальцев, сжимающие запястье, хрустят, не предвещая ничего хорошего. — Костюм, — сухо поясняет ДеʼКарли, не отводя взгляда. И больше Феликс не предпринимает попыток дотронуться до него. III. В его отношении к Риккардо угадывается нечто среднее между уважением, страхом и восхищением. Он с благоговейным ужасом замирает перед мужчиной, когда тот с диким оскалом вжимает его стену, стоит ему ошибиться в словах. Понятие «правильного» ограничивается у них тем, что не должно никак задевать их прошлое. Феликс не знает, что один его внешний вид невольно напоминает ДеʼКарли об этом. Тот сравнивает с присущей ему трезвостью рассудка, ловя с жаждою исследователя каждое резкое движение остервенелым взглядом. Есть что-то в Феликсе, чего никогда не было у Чарли. Неожиданно имя неприятно горчит едкой краской на языке, и Риккардо морщится, отгоняя от себя эти странные ощущения вместе с воспоминаниями. Отрицание помогает — ничего никогда не было. Он трижды повторяет это, прежде чем окончательно успокоиться, убедив себя на время в собственной лжи. Феликс не яркий, но Феликс — светлый. Он не расплывается по сетчатке непонятным пятном и не вызывает больного жжения. Светлые оттенки никогда не бывают яркими, только бледными — это помогает им быть неидеальными. Неидеальность — то, что нужно ДеʼКарли. Причина, по которой старый друг не понимал его, кроется только в этом. Но сейчас он смотрит на них через призму сравнения и понимает: Феликс вместил в себя всё, что было хорошо в Чарли, и даже больше. — Ауч! — шипит он, стиснув зубы, когда щепка впивается в кожу. Риккардо осторожно сжимает его руку в своей и выдёргивает занозу, позволяя проступить на кончике пальца крови. Он с силой сдавливает фалангу, заставляя каплю скопиться в полусферу, и всматривается в завороженное лицо напротив. Феликс забывает о страхе, потому что он не боится его, пока тот не даёт повода. Он чувствует, как Риккардо идёт ему навстречу и уважение к нему усиливается, невзирая на рамки, постепенно сходящие на нет, между ними. Но восхищение новым, что он открывает и показывает ему, читается в полностью откровенном взгляде. Феликс определённо то, в чём он так нуждается. IV. Риккардо чувствует, будто он потерял что-то очень важное. Его неотъемлемая часть потерялась в пустоте этого мира. Он оглядывается, потому что точно знает: она здесь. Она всегда здесь. Её не может не быть, потому что она — его вечная спутница и верный компаньон. Он оглядывается, но не может отыскать свою тень. Этот мир словно насмехается над ним, тычет его носом в очевидное. Ты не человек. После всего, что ты делал с ними, ты не можешь являться одним из них. Любящий отец, случайный прохожий, друг детства — это всё не ты. Ты подставляешь под воду руки, моргаешь, пытаясь прогнать наваждение, промачиваешь безукоризненно белую рубашку почти насквозь. Твои пальцы чувствуют струи, но они не являются ими, как бы ты ни хотел. Он не может сдержать эмоций, смотря на Феликса, который обмакивает кисть в краску и наблюдает, как она липким дёгтем постепенно скатывается обратно, создавая аллюзию патоки, если бы мёд и всё яркое, конечно, было чёрным. Его тень всегда выглядит странно. ДеʼКарли никогда не понимал игры света, но твёрдо уверен в том, что его — особенная. Тень Феликса смахивает на тень ребёнка, когда он присаживается на корточки, обвивая руками подрагивающие колени, и смотрит за тем, как высыхает краска. Это кажется ему увлекательным. Быть может, правда в том, что Феликс сам — особенный. Он как-то не задумывался об этом. — Риккардо! — неожиданно подскакивает парень, бледнея и растягивая от догадки в нервной улыбке губы, а когда ДеʼКарли непонимающе прослеживает его взгляд, в оцепенении замирает; голос срывается и дребезжит. — Ты видишь это? У дома нет тени. Феликс замирает, стоя к нему вплотную, но не решаясь схватить его за руку. Он помнит, что произошло в прошлый раз, и поэтому просто наблюдает за тем, как меняются эмоции на лице с медленным осознанием. Он видит его расширяющиеся от удивления зрачки, следит за тем, как размыкаются сжатые в тонкую нить губы, и шумный вдох развеивает оставшиеся сомнения. Феликс знает, что он чувствует, потому что видит его глаза, ищущие то, чего здесь нет. Ему хочется верить, что Риккардо человек и что его тень тоже отыщется ещё где-то, потому что и сам Риккардо хотел бы в это верить. Феликс всегда думал, что её нет, потому что Риккардо — больше, чем человек. Риккардо считал, что меньше. Он переводит взгляд на замершего парнишку и забывает, что должен выпустить вобранный в лёгкие воздух наружу. А затем вцепляется ему в руки и заставляет уткнуться себе в плечо, багровея и судорожно обнимая. Возможно, это просто минутное помутнение, но Феликс прижимается к нему в ответ, стискивая пиджак в мелко дрожащих пальцах. Ему хочется думать, что теперь они стали ближе. V. Феликс окидывает взглядом контур, поднимаясь с колен и проводя рукой по вспотевшему лбу. Это займёт некоторое время, но результат будет того стоить. Риккардо не пресёк затею — одобрил. Эта снисходительность в разы дороже чужих похвал. Чужих. Феликс хватается за голову, медленно оседая. В ней что-то щёлкает. Он знает этот звук — так бывает, когда включаешь и выключаешь свет. Его будто перемыкает. Он тянется к кисточке и сжимает мелко трясущимися пальцами выскальзывающую рукоять. И в тот же момент панический страх, разносящийся в голове зацикленным щёлканьем, прекращается. Феликс сразу же забывает об этом и снова берётся за дело. Тень вырисовывается толстыми линиями по земле, обретает схематичность, форму, черты дома, стоящего над ним горой. Бездумная ласка этого места для них с Риккардо не больше, чем пустота. Но, в какой-то степени, это и не плохо. Феликс уверен, что всё складывается отлично, а дальше будет только лучше. Но стоит ему на пару секунд отвернуться, как всё тут же идёт наперекосяк. Он падает с крыши или с неба, если эту пустоту можно так называть. Феликс слышит звуки расплёскивающейся краски, грохот выроненного ведра и смешанные с руганью крики. Осознание приходит не сразу: когда краска уже направляется к ногам, с какой-то странной издёвкой переливаясь. — Что здесь происходит? — появляется настороженный шумом Риккардо и ошарашено замирает, переводя взгляд с застывшего Феликса на кого-то нового, незнакомого, въедающегося зелёным пятном в чувствительную сетчатку. — Ну, я не вляпался в краску, во всём есть свои плюсы, — ухмыляется он, противно хихикая, и медленно поднимается на ноги. Он смотрит на Риккардо, будто оценивая, и не говорит ничего, заставляя того нервно сглотнуть. ДеʼКарли щурится. Разумеется, не без интереса. — Ты… — дрожа, прерывает длительное молчание, повисшее между ними, Феликс и, прежде чем кинуться, выкрикивает снова: — Ты её испортил! Он стремглав бросается на незваного гостя, не успевшего переключить внимание, и рычит, словно зверь, разбрызгивая чёрную краску в стороны. Феликс отключается от внешнего мира, злость завладевает его сознанием. В нём не умещается столько эмоций, и поэтому он перестаёт себя контролировать и приходит в сознание, только когда ощущает захват, стянувший руки и не дающий ему дёрнуться навстречу. Пожалуй, это единственное, что спасает незнакомца от резкого удара. Риккардо отводит Феликса в сторону, а затем смотрит на мальчишку, не сводящего с него горящих интересом и скрытых от мира ярко-зелёными линзами очков глаз. Он говорит, что его зовут Вару. Феликс молчит. Он сразу же понимает: это начало конца. VI. Есть много вещей, в которых Риккардо не уверен. Например, он понятия не имеет, сколько они пробыли в этом мире. Он также не знает, выберутся ли они когда-нибудь отсюда. Ещё то, есть ли здесь вообще выход. Но в одном он уверен точно — Вару не так прост, как кажется. Что-то в нём определённо интригует, вот только ДеʼКарли не уверен: нахальство или феерическое спокойствие. Этот мир не просто какое-то отражение настоящего. Нет, в этом мире всё устроено по-другому. Этот мир — тень настоящего мира, но вовсе не мир как таковой. Вару же будто в курсе, насколько он здесь и что надолго уж точно не задержится. Знать бы ещё, откуда. В один момент Риккардо понимает: ему не просто интересно. Он до жути заинтригован: его поведением, словами, внешним видом. Ему хочется копнуть глубже, выведать каждый секрет, который таится за его самодовольной ухмылкой, и заглянуть в голову. И пускай он живёт с твёрдой установкой, что никогда не будет знать абсолютно всё, но рядом с сутулой фигурой ему кажется, будто он не просто осознаёт реальность. Он её понимает. Единственное, что забывает Риккардо, так это причину столь резкого интереса. На самом деле, он и не хочет знать, почему его так заботит свалившийся им на голову мальчишка. Не хочет быть осторожным и непонятно чего ждать. Зато Феликс хочет. Тень, отбрасываемая домом, растёт. VII. Ему кажется, что это никогда не закончится. Он борется с собой, со своими домыслами, с правдой, кидающейся в глаза. С внутренним голосом, который нашёптывает: «Ты теперь бесполезен». Феликс молча отворачивается от двух удаляющихся силуэтов и поджимает губы. Всё, что он столь долгое время строил, оказалось разрушено зелёным тайфуном в один момент. Когда это произошло? Когда он кинулся на него или когда Риккардо перестал видеть в нём качественную замену? Вопрос в том, а перестал ли? Феликс до последнего надеется, что нет, но реальность каждый раз бьёт всё сильней и наталкивает на мысли об обратном, заставляя горечь застрять комком в горле, стоит увидеть их, уходящих куда-то далеко и оставляющих его на одном месте. Быть может, ему нужна была вовсе не замена старого друга, а кто-то настолько же отчаянный, как он? Риккардо видит в Вару себя: то, каким был, или то, каким он бы хотел быть. Это сбивает с толку и не даёт покоя, ведь всё это время Феликс был для него идеальной заменой Чарли. Где же он провинился? Что сделал не так? Резкий порыв ветра уносит шляпу ДеʼКарли в белое пространство, которое здесь принято называть небом, и они срываются на бег, чтобы поймать её. Феликс некоторое время смотрит на них, а затем переводит взгляд на краску и рвано выдыхает. Ноги тяжелеют, и ему нестерпимо хочется сорваться за ними, схватить шляпу за край и позволить себе, улыбаясь, осторожно нацепить её на растрёпанные тяжёлой рукой Риккардо волосы. Издали долетает звонкий смех. Феликс продлевает тень. VIII. Вару хочет исследовать их мир. Ему интересно всё: от белого ничего до самого крохотного закрашенного уголка этой пустой вселенной. Его интерес не подкреплён ничем, но большего и не нужно. Вару — это просто Вару. Чтобы понять это, не требуется слишком много времени, даже в месте, где это слово не несёт никакой смысловой нагрузки. — Здесь есть вода? — спрашивает он, оглядываясь по сторонам и переходя на шёпот. — Я слышу шум. Риккардо прислушивается. В его голове звучат только две вещи: своё — или чужое, что более вероятно — сердцебиение и капающая, вязкая, опускающаяся в лужу с тихим, тонущим в посторонних шумах «бульк», краска. Ему интересно: что будет, если пойти на звук. — Я знаю короткий путь, — выдавливает ДеʼКарли с некоторым сомнением в голосе. Вару какое-то время смотрит сквозь него. Оценивающе оглядывается, словно хочет уйти, лишь бы не стоять здесь, в каком-то направлении. Будто этот мир знакомая ему с детства загадка, которую осталось только вспомнить. Он некоторое время молчит, прежде чем сложить на груди руки и спросить: — Так чего мы ждём? Риккардо слышит в его голосе прямой вызов и вспоминает о прошлом, не смея более этому противиться: им с Чарли всегда было мало споров. Даже когда кто-то из них был не прав (а не прав, разумеется, был Батлер), никому не хотелось признавать за собой ошибки и быть виноватым. Это делало их по-своему… человечными? Конечно же он соглашается. Как будто могло быть иначе. Ему кажется странным то, что он никогда не думал самостоятельно исследовать этот мир. Ещё страннее лишь то, что об этом не думал Феликс. Мысль вспыхивает в голове, подобно тусклому огоньку, и стремительно потухает. Его имя отлетает от стенок эхом, пока не исчезает окончательно. Кажется ли это странным ему? Едва ли. Перед ними шумит что-то гораздо лучше любой краски. Удивление сменяется… Нет. Риккардо ещё некоторое время остаётся удивлён. Вару радостно скидывает с ног обувь, с видом ребёнка, которому не верили, пока не убедились сами, и оборачивается на него, едко ухмыляясь. В нём столько превосходства и восторга, что всё остальное отходит на задний план. — Нечего стоять, — фыркает Вару, грязной рукой хватая его за руку, чтобы не замарать пиджак, но на какой-то момент у ДеʼКарли действительно пропадает дыхание. Мальчишка садится, свешивая ногу. — Это не вода, — пожимает плечами он, оставаясь невозмутимым и совсем не разочарованным. — Но что-то вроде. Почему-то это смешит Риккардо и напоминает ему, как Чарли умел выкручиваться из настолько же нелепых ситуаций. Его не волнует то, что он совсем не помнит самих ситуации. Он помнит, что тот выкручивался. Риккардо замирает, неловко прерывая смех, и заставляет улыбку на чужом лице поникнуть. В конце концов, он ещё помнит Чарли. — Что это? — выводит его из размышлений недовольный голос Вару. — Вот тут, на лице. Он не успевает сообразить, как тот тянется, в следующий момент хватая одной рукой его за щёку и принимаясь методично оттирать свободной ладонью стрелку под глазом. От такой наглости у Риккардо перехватывает дыхание, и чувства, кажется, возвращаются. Ненадолго, но он успевает задуматься о том, что испытывает от этих прикосновений. Грубые подушечки пальцев, растирающие чувствительную кожу, вытесняют из головы всё прочее, заставляя в задумчивости незаметно приоткрыть сухие потрескавшиеся губы. Риккардо терпит. Но, даже когда Вару наконец отпускает его, ощущения остаются те же. IX. Больше Феликс не предпринимает попыток с ним заговорить. Он вообще старается избегать Риккардо и вместе с этим становится своей тенью. Маленьким мальчиком, напуганным тем, что таится у него под кроватью, который боится заглянуть и убедиться, что всё в порядке, потому что это может быть не так. Феликс знает — в этом, как и в настоящем, мире всё всегда идёт не по плану; ему не хочется, чтобы его утащил монстр. Он отдаляется. Теперь светлых волос, улыбки и краски Риккардо уже, кажется, недостаточно. Он пытался. Пытался заменить образ, который не знает сам. Как наивно. Это было вопросом времени, когда, наконец, ДеʼКарли опомнится и забудет. Всё разрушает призма времени. Глупо было надеяться, что здесь это не произойдёт. Но где-то в глубине души Феликс всё ещё надеется, что мужчина обратит на него снова своё внимание. Тень растёт с каждым днём всё больше. Хоть в этот раз он сделает всё правильно. — Незавидная работёнка, — раздаётся за спиной то ли насмешливый, то ли и впрямь сочувствующий голос. Феликс поворачивается не для того, чтобы убедиться, что это сказал Вару, а для того, чтобы проверить, есть ли он вообще здесь. Голоса в голове давно привычное дело. Его преследуют мысли о собственной ненужности, потерянности и бесполезности. Обычно об этом говорит не выдуманный Риккардо и даже не Вару, а он сам. Он некоторое время смотрит на него с настолько же потерянным и неопределённым выражением, путаясь в том, что должен сейчас чувствовать, а затем вновь возвращается к работе. — Не хочешь сходить на крышу? — произносит, отлипая от стены, Вару. — Но тогда мне придётся отвлечься от работы. — В этом и заключается весь смысл. Феликс откладывает кисть в сторону, позволяя краске скатиться по жёсткой щетине на землю, и непонятливо на него смотрит. Он пытается понять, что ему нужно. Хочет ли он отвлечь его от тени, чтобы он не смог позволить Риккардо себя заметить, или же что-то ещё. — Как-нибудь потом, — отмахивается Феликс, надеясь, что его голос звучал достаточно холодно, или безразлично, или зло; правильно. Вару так не считает. Он выхватывает кисть прямо у него из-под носа, разбрызгивая чёрную краску вокруг тени и ухмыляясь. — Что ты… — глаза Феликса стремительно сужаются, и он кидает полный растерянности, бессилия и злобы взгляд на ехидного мальчишку. — Отдай. — А ты отбери! Голос садится до хрипоты, руки непроизвольно сжимаются, хочется повалить его на землю и заставить просить прощения за то, что он испортил тень. На самом деле, Феликс просто ищет достойный повод, потому что он — художник. Художники злятся только из-за своей картины, иначе им нельзя. Но борьба с Вару куда больше пределов и рамок обычного полотна. Потому что Риккардо — не полотно, заключённое в рамку. Риккардо больше, гораздо больше. Как хорошо, что Риккардо здесь сейчас нет. Он дёргается именно тогда, когда Вару выставляет перед собой руку. На какой-то момент в глазах у него мутнеет, он пошатывается, прикрывая лицо, а затем проводит выпачканными в чёрных разводах пальцами над губой, сосредоточенно вглядываясь в подрагивающую ладонь. Сквозь черноту он видит, как в белом свете блестят алеющие узоры. Алая краска принадлежит Риккардо. Но Риккардо никогда бы так с ним не поступил. К сожалению, Вару — не Риккардо, как бы последний себя в этом ни убеждал. Вару не дозволено делать то, что может делать, пускай никогда и не решится, он. Кровь, стекающая по подбородку, становится спусковым крючком, чтобы он сорвался с места и кинулся за Вару по лестнице, отшвыривая опрокинутые им тумбочки в сторону. Этот дом пустой, он всегда знал это. В нём была мебель, но не было ни капли воспоминаний. Феликс застывает на месте с мыслью, что в отчаянной попытке избавиться от воспоминаний и стать его другом он и сам стал полностью пустым. А затем ему в глаза ударяет свет. Иллюзия, дымка, то, что казалось ему всё это время правильным и хоть сколько-нибудь значительным, в какой-то момент просто перестаёт быть этим. Его взгляды, мироощущение, понимание рассыпаются, расползаясь по разным уголкам пустоты, как лучи, скользящие по вымазанному лицу. — Здесь даже нет солнца, — говорит Вару, выпуская кисточку, которая тут же с глухим звуком падает, и подаёт замершему от осознания того, как сильно он всё это время ошибался, Феликсу освободившуюся руку. Феликс думает, смотря куда-то перед собой, прежде чем принять её. Ладонь Вару тёплая, если замёрз, и прохладная, если приложишь её ко лбу. Он не знает это наверняка, просто чувствует. Вару прав — солнца нет. Но зато здесь есть пустота, от которой исходит свет. Ему кажется, что это либо очень хорошо, либо очень плохо. Они присаживаются на край кажущейся бесцветной крыши, и Феликс осмеливается посмотреть вниз, не будучи уверенным, боится ли он высоты. То, что он видит, пугает его, но не тем страхом, от которого дрожь сотрясает тело, а тем самым страхом, когда все усилия, что ты приложил, вдруг оказываются ненужным бесценком. Вполне вероятно, это не столько страх, сколько простейшее отчаяние, или разочарование, или растерянность. Тень, которую он так долго чертил, уже не имеет края. Она стремится вперёд — туда, куда не стремится дом. Она тянется вширь — туда, куда не может тянуться он. Она чернеет, густеет, поглощает в смольную негу и перестаёт быть тенью, становясь чем-то большим. Феликс вдруг понимает, что Вару открыл ему глаза на что-то невероятно важное, и это заставляет его забыть о валяющейся у него в ногах кисти. Риккардо отстраняется от стены и то ли грустно, то ли наоборот ни о чём не жалея улыбается уголками сжатых в полоску губ. Он смотрит на них и видит себя и Чарли: молодых, если бы они были тогда знакомы, неподдельных, живых, ярких. То, какими они были или могли бы быть. Они слепятся на свет, щурясь и прикрывая глаза рукой. Феликс смотрит на тень дома. Он ни секунды не сомневается. Он бесполезный, потерянный и ненужный. X. Вару ведёт себя тихо. Это настораживает Риккардо, наблюдающего за ним, делающего определённые выводы и старающегося понять его. Ему хочется знать, в чём причина томительного молчания. Но он не спрашивает: Вару сам расскажет, когда посчитает нужным. Но Вару не хочет. Он всё так же молчит и отводит свой взгляд в сторону, задумчиво облизывая кончиком языка сухие обветренные губы. Он чувствует на себе пристальный взгляд ДеʼКарли и не может с ним ничего поделать. Вару молчит, поэтому Риккардо решает его не спрашивать. — Ты напоминаешь мне меня. Ему просто хочется с ним говорить. — То, как ты смотришь на вещи, — мужчина становится рядом, всматриваясь куда-то вдаль, в пустоту, виднеющуюся за расступающимся в сторону скудным, недокрашенным пейзажем, словно тщательно подбирает нужные слова, — восхитительно. Ты создаёшь вокруг себя хаос, Вару, — он замирает, даже не смотря на него. — Мне это нравится. Мальчишка молчит, всё такой же задумчивый и отрешённый, не в силах услышать и понять, что ДеʼКарли пытается донести. Тот медлит, прежде чем продолжить, всматриваясь под ноги, туда, где цвета ещё не до конца померкли: — Хаос по-своему восхитителен, не правда ли? — позволяя хрипу проникнуть в голос, улыбается уголками губ Риккардо, чтоб не переусердствовать. — Многие это не понимают. Но всегда находятся истинные ценители настоящего искусства. Краска слишком… — мужчина подпирает ладонью, облачённой в кожаную перчатку, щёку, чувствуя лёгкое покалывание. — Примитивная. Но когда нужная краска попадает в руки правильного художника, он открывает немыслимые до этого возможности. Он чувствует руку Вару, вцепившуюся в ограду, так близко к своей. Он ослабляет хватку, отходя от держащих его в оцепенении мыслей, и вслушивается в размеренный голос спутника. Это заставляет улыбнуться чуть шире. Он концентрирует на себе его внимание. — То, что ты делаешь, — Риккардо стаскивает перчатку, стараясь не скользнуть боковым зрением, чтобы его не выдала периферия, — заставляет меня чувствовать… Он резко замолкает, так и не закончив фразу, и прикрывает глаза. Ресницы подрагивают, щекоча тонкую кожу, а губы остаются всё ещё немного приоткрыты, словно он вот-вот договорит. Впрочем, не собирается. Всё и без того понятно. Он ловит встревоженный, шумный выдох сбоку и поворачивает голову, смотря на Вару. Пытается понять, используя скудный запас эмоций, что же испытывает этот невозможный мальчишка. Его губы белеют от того, как сильно он их сжимает, за очками не видно, пытается ли он спрятать глаза или смотрит прямо, но Риккардо хочется думать, что последнее. Он не отличался особой эмоциональностью в реальном мире, не отличался и здесь, так что не знает, в порядке ли вещей то, что он почти не дышит, с блуждающей улыбкой вглядываясь в лицо напротив. Он следит за тем, как Вару вдруг размыкает губы, чувствует резкую сухость в горле, и это чертовски пьянит — ощущать что-то так ярко. Он жаждет услышать всё, что угодно. Он ждёт. — Я могу уйти отсюда. Но совсем не этого. Улыбка мгновенно сползает с его лица, уступая место другим эмоциям. Руки предательски дрожат, выдавая, перчатки со скрипом сжимаются в стиснутой ладони. Вся выстроившаяся в один прекрасный момент картина мира распадается на части. Но прежде, чем он успевает что-либо сказать, Вару сдвигает очки на лоб и пронзительно смотрит на него, плохо сдерживая собственные эмоции. — Хочешь пойти со мной? Напряжение, застилающее рассудок, сразу же спадает. Он снова дышит, и ему неспокойно. Риккардо никогда не испытывал так много эмоций до этого. Безусловно, он что-то чувствовал, но совсем не так. Хочется рассмеяться, расслабив плечи. — Ты напоминаешь мне одного художника, — произносит он, успокоившись, и продолжает смотреть в глаза Вару; тот никуда не уходит и не спешит, так Риккардо отгоняет последние остатки волнения. — Он тоже по-своему смотрел на вещи. Так гармонично. Пытался понять людей, только люди не понимали его. — Художники все такие? — спрашивает Вару, подходя ближе. Риккардо медлит, прежде чем наклониться и, не отрывая взгляда, опустить очки ему на нос, после чего выдыхает: — Не все. А ты многих видел? — Я видел, — в тон ему отвечает Вару. Они молча вглядываются в пустоту, стоя бок о бок, прежде чем начать уходить. XI. Феликс прекратил удлинять тень с того момента, как увидел её с крыши. Он ждёт, когда её края постепенно сотрутся и придут в норму, а пока просто делает её ещё темнее, глубже и потаённее, размазывая с чёрной краской всё то, что испытывает по-настоящему. Он давно перестал видеть в этом смысл, но не перестал пользу. Не для себя — Риккардо. Он начинал рисовать тень, лелея надежду, что когда закончит, ДеʼКарли оценит и попросит нарисовать тень ему. Ту самую потерянную частичку, которую искал, пока не появился Вару. Впрочем, Феликс устал винить кого-то в непонимании между ними, кроме себя самого. Так что не проще ли продолжать, раз Риккардо так нуждается в этом? Он всегда делал всё ради его блага и никогда не хотел доводить до подобного. Феликс просто переживает, что может оказаться ему не нужен. Он настоящий. Стремительно приближающиеся шаги отвлекают, и мальчишка слышит тяжёлое дыхание за спиной, не решаясь обернуться. Он чувствует, что что-то произошло, но не может пока понять что. Кисть привычно ложится в руку, успокаивая, и он продолжает делать неровные мазки, с волнением и трепетом вслушиваясь в каждый вдох и выдох. Выходит поровну. — Феликс, мы уходим, — выпаливает на одном дыхании мужчина. — Мы можем уйти отсюда. Краска капает с кисти на землю, расползаясь под заботливыми щетинками и устилая собой чёрное покрывало. Он тянется к ведру и повторяет действия, пытаясь сообразить, что ему делать дальше. Чего от него хочет Риккардо и чего хочет он сам? — Ты серьёзно? — задыхается он, такой эмоциональный, что от этого по спине пробегают мурашки. — Брось это бесполезное занятие! Мы можем наконец покинуть это место. — Он потратил на эту тень много времени, — одергивает его Вару за рукав пиджака. — И сделал это впустую, — оглядывается на него Риккардо. Мальчишка недовольно поджимает губы, словно хочет сказать что-то, но не успевает: их беседу прерывает падающее ведро с краской. Они смотрят на Феликса, стоящего к ним спиной. Его руки дрожат, и не заметить это сложно. Вару чувствует, как его изнутри гложет сожаление. Надо было сказать раньше, и этого можно было бы избежать. Он поворачивается к ним, стараясь говорить тихо, но голос всё равно срывается: — Бесполезное? — Феликс смотрит перед собой, не чувствуя ног, будто последнее настоящее в нём исчезло, оболочка спала, и за ней не оказалось ничего, кроме белеющей пустоты и сплошного самообмана. — Эта краска на руках не смывается. У меня не осталось души, потому что я вложил её в каждый сантиметр этой фальшивой тени. Всё, что я когда-либо делал, здесь… Бесполезное?! Он отшвыривает кисть в сторону и яростно смотрит в лицо удивлённому Риккардо. Щёки неприятно колет и жжёт. Он судорожно проводит руками, шмыгая носом, но не может справиться с собой. Это выше его сил. Хватит, просто хватит. Ладони накрывают пылающие глаза, грудная клетка сжимается от рыданий, хочется прекратить, чтобы его настоящего не видели таким опустошённым и разбитым. — Феликс… — Риккардо нервно сглатывает, неуверенно хмурясь, и делает шаг навстречу, выскальзывая из слабой хватки. Кажется, до мужчины постепенно доходит вся важность его занятия. Они могут исчезнуть. Когда-нибудь, когда сил на воссоздание картины реальности не останется или её не станет вовсе. Вокруг них холст. Они — холст. Всё здесь — отпечаток, ненастоящее. И только краска ложится пятном на белое полотно. От его голоса всё внутри сжимается в комок, и Феликс вытягивает руку, с силой выкрикивая отчаянное: — Не подходи! — и отступая. Дальше — стена. ДеʼКарли прибавляет шаг. Мальчишка начинает вспоминать о том, чего он зарекался никогда не делать. Каждый момент, пережитый им, проносится прямо перед глазами. Все дорогие воспоминания, связанные с Риккардо, обращаются отторжением, потому что всё это произошло не с ним, а с необходимой ему заменой. Ненастоящий Феликс — необходимый, но такой же ненастоящий Чарли. Настоящий он загнан в тупик. Феликс не боится Риккардо. — Не приближайся, — он подхватывает с земли ведро с жёлтой краской, пытаясь сфокусировать заплывший взгляд на ДеʼКарли. — Нет, — чуть более раздражённо, чем рассчитывал, выдаёт мужчина. Это работает как спусковой крючок. Хватает какого-то мгновения, чтобы это произошло. Всё, что он может слышать, жалобное «бульк» и прерывистое дыхание напротив. Феликс выпускает из дрожащих рук пустое ведро. С его головы стекает жёлтая краска. Он проводит ладонями, убирая её с лица, усмехается, пожалуй, последнее фальшивое, что он делает, коротко всхлипывая, и утыкается спиной в стену, крупно дрожа. Жёлтые ручейки струятся по шее, стекают за воротник, падают на одежду и беспорядочно ползут в стороны, заключая Феликса в большое жёлтое пятно. Дышать становится легче, но больнее. Так… по-настоящему. Теперь ему всё равно. Риккардо ни за что не подойдёт к нему. Не прикоснётся ни к краске, ни к его настоящей сути. Это спасёт его от несуществующей близости, о которой он мог только мечтать. Белый костюм Риккардо так пуст. Он не позволит появиться в своей жизни ничему яркому, пора бы уже смириться. Но слёзы жгут даже через слой краски. Феликс устал быть чёрной тенью. Он хочет быть самим собой. Жаль, что этого не хочет никто другой. Жаль, что он остался совсем один и… Воздух вышибает из лёгких, а мысли из головы, когда чужие руки стискивают его в объятьях. — Риккардо… — он пытается произнести что-то, но ладони прижимают его только ближе, не давая дёрнуться, выскользнуть или найти лазейку, чтобы Феликс не сбежал. ДеʼКарли шумно выдыхает, и этого становится достаточно, чтобы Феликс разрыдался, уткнувшись в белую рубашку и стискивая его выпачканный жёлтой краской пиджак в трясущихся руках. Все его переживания исчезают, становятся мимолётной глупостью, чем-то вымышленным и запредельным. Вару молча прислоняется к дереву, наблюдая. Ему хочется отвести взгляд в сторону, будто он видит что-то сокровенное и личное. Усмешка трогает обветренные губы, и он решает ждать, когда они скажут ему, что готовы, и последуют прочь из этого пустого и чуждого настоящим мира. Ноги бредут, удаляясь от чётких линий, позволяя занимать силуэтам, мазкам, а после — и вовсе ничему место рядом. Пустота больше не пугает. Она просто была и есть. Дорога заканчивается и не заканчивается одновременно, пока они идут вперёд. Пятна на пиджаке ДеʼКарли, перекинутом через руку, начинают медленно исчезать. Он улыбается и ждёт, когда начнёт исчезать сам пиджак. Феликс рвётся вперёд, оставляя за собой мгновенно испаряющиеся жёлтые следы. Тень поспевает за ним, становясь постепенно сужающейся полоской, пока окончательно не схлопывается. Он выглядит неподдельно живым, счастливым, и его выразительность поселяется на радужке глаз, всё ещё не слепя, но заставляя видеть явные отличия. Вару оглядывается на них, сунув руки в карманы, и довольно улыбается. Ему становится легко и нестрашно покидать это пустое место. По крайней мере, он делает это не один. Там, за гранью, может ждать освобождение от краски, приковывающей и связывающей их с этим местом. Новый мир, готовый принять их. Забвение. Всё, что угодно, но они позволяют ему вывести себя из этого выцветшего мира, ставшего для них худшим ночным кошмаром. Они ему доверяют. И с каждым шагом навстречу неизвестному это становится всё понятнее. Риккардо улыбается, чувствуя, как всё, что держало его здесь, медленно исчезает. Притворная материальность растворяется. От них не останется ни имён, ни тел, ни даже яркой краски, и это странно успокаивает. Он вспоминает доброе лицо друга, пестреющее кляксами разной степени въедливости. Это кажется ему таким давним, что достаточно опустить веки, чтобы видение вспыхнуло перед жаждущими его глазами реальностью. Именно поэтому Риккардо и не моргает. Он смотрит в спину Феликсу, который тут же оглядывается на него, хватая за руку, и тащит вперёд, улыбаясь, пока его правое запястье постепенно расползается в белеющее ничто. Затем переводит взгляд на Вару и протягивает свободную руку ему, выжидая. По тому, как стремительно тот хватает его за ладонь, Риккардо понимает: Вару смотрел на него всё время. И это успокаивает так же странно, как и сам факт их медленного исчезновения, неподвластного пустоте. Цвет за цветом, они растворяются, пока пустота не остаётся совсем одна и шаги звучат эхом, достигая сползающей чёрной тени. Художник наблюдает за полотном.