Сахароза

      В ночь, когда сеульские похищения начинаются снова, идёт дождь – семью из трёх человек выволокли из дома посреди ночи и сожрали прямо на улице.       У матери разорвана печень, кишечник растянут по тротуару, словно скакалка из плоти, брошенная снаружи бездумным ребёнком. У отца не хватает большей части торса, грудная клетка выпотрошена, как резная тыква, а кожа содрана ровно настолько, чтобы обнажить перекошенную улыбку Джека О'Лантерна из нехватающих органов. Его искажённые теперь глаза также выпотрошены – по краям глазницы следы от когтей и укусов, неаккуратно отграничивающие её от линии бровей. Правая нога обглодана, в темноте влажно поблёскивает белеющая кость.       От ребёнка ничего не осталось.       Юнги возвращается домой насквозь промокший, окружённый вязким запахом крови. Он роняет папку и её ужасное, ужасное содержимое на кровать и падает следом. Чонгук чувствует, как матрас прогибается под их весом, прежде чем ощущает руки Юнги, стягивающие с его глаз повязку через подбородок.       Он отстёгивает цепи на Чонгуковом запястье и пробегает пальцами по обнажённому плечу парня. У него холодная, намокшая под дождём ладонь, вся липкая от крови. Такое ощущение, будто от её прикосновений кожа Чонгука покрывается парфюмом с вязким амбре.       – Тяжёлая ночь? – спрашивает Чонгук. Юнги игнорирует парня, предпочтя зарыться рукой в его волосы, аккуратно пропуская их сквозь пальцы.       – Бывало и хуже, – наконец говорит он. Вторая его рука находит путь вниз, к тазовой косточке, невесомо касается кожи. В подвале темно, но Чонгук никогда не нуждался в свете, чтобы увидеть ледяную, убийственную ярость в глазах парня.       – Ты голоден? – сладко спрашивает Юнги. Его пальцы такие нежные, они блуждают по Чонгуковому животу, мягко касаются обтянутых кожей рёбер.       Чонгук улыбается во все тридцать два:       – Как волк.       Юнги треплет его макушку. Он дышит медленно и размеренно, и Чонгук чувствует отчётливый запах волнения, когда охотник отстёгивает последнее крепление и помогает парню принять сидячее положение.       – Я ведь могу тебе доверять?

~~~~

      Из того, что известно Чонгуку, он может с точностью сказать: Юнги вызывают, когда дела идут совсем плохо, а, учитывая работу, с которой имеет дело охотник, «плохо» может значить очень и очень многое.       «Плохо» – это звонки в три часа ночи с просьбой отскрести кровь и частички мозга от асфальта в тёмном переулке, параллельно сообщая обезумевшим от страха членам семьи, что их родные пали жертвами гулей, – и, когда спрашивают о кремации, остаётся лишь ответить, что, откровенно говоря, кремировать практически нечего. «Плохо» – это Юнги, возвращающийся домой, с ног до головы перемазанный гульей кровью, с жутковатой ухмылкой на окаменевшем лице, которая немедленно находит путь к губам Чонгука, делясь с ними собственным вкусом.       «Плохо» – это тип сегодняшнего преступления.       Чем дальше заходят подобные ситуации, тем отчётливее по ужасающей бледности на обычно желтоватом лице Юнги Чонгук определяет, что на этот раз всё очень плохо.       Юнги не показывает ему фотографии, но Чонгук чувствует это по запаху его кожи, когда он приходит домой, а затем спускается в подвал: тонкий намёк на печень, кусочки кожи и хрустящий оттенок костной пыли оседают на дне его желудка.       Чонгук чувствует, как тяжесть цепей соскальзывает с его запястий, прежде чем слышит тихий щёлк ключа в руках Юнги. Он поднимает голову и позволяет охотнику взять его за подбородок, чтобы посмотреть прямо в глаза. В них плещется молчаливый вызов, противоречащий обыкновенной жажде крови. Юнги притягивает Чонгука за шею, а затем бережно прижимает влажные кончики пальцев к его губам.       Чонгук делает глубокий вдох, его ноздри подрагивают, втягивая в себя густой металлический запах. В крови чувствуются сгустки сахара – свидетельство недавней кормёжки. Он облизывает губы, аккуратно касаясь кончиком языка пальцев Юнги. Ему кажется, что он чувствует бьющий в голову оттенок бешенства, азарт убийства.       – Найди их, – командует Юнги, и Чонгук подаётся назад, истекая слюной в предвкушении.       Юнги позволяет Чонгуку одеться и ждёт у двери. Чонгук носит тёмные вещи, те, что охотник не прочь будет выбросить после подобной ночи. Он зашнуровывает ботинки и ждёт, пока Юнги защёлкнет карабин поводка на ошейнике вокруг его шеи – гулям, будь то чистокровные или полукровки, не разрешается бродить по улицам без специальной лицензии или же наблюдающего.       Это формальность. В конце концов, Юнги прекрасно знает, что такая мелочь как цепная застёжка не остановит Чонгука, однажды отведавшего кровь.

~~~~

      Они отслеживают путь твари обратно до переулка, Чонгук указывает путь. Запах крови всё ещё влажный, прибитый к земле недавним дождём. Это затрудняет поиски, ощущения смешиваются, становится непонятно, куда кроме городской канализационной системы ведёт зловонный, не любому обонянию подвластный гулий шлейф. Чонгук запрокидывает голову назад, безуспешно пытаясь снова учуять нужный ему запах. Дождь смыл большую часть кровавых следов, но Чонгук не настолько наивен, чтобы ориентироваться только по крови.       Он делает глубокий вдох и чувствует в воздухе страх – сырой запах адреналина и болезненной горячности. Любой гуль независимо от опытности выделяет характерный запах при кормёжке. Одни ощущают его как экстаз, другие – как силу. Чонгук же чувствует в воздухе страх и задумывается, какая его часть принадлежит двум мужчинам, идущим сзади.       Гуль, должно быть, знал, что они приближаются. Такое масштабное преступление – не то, что обычно остаётся незамеченным, а гули по своей природе очень осторожные существа, затаившиеся среди простого населения, присягнувшие на вечную жизнь в тени. Кто бы это не сделал, он, видимо, был очень голоден и пребывал в невероятном отчаянии, раз позволил себе оставить такой бардак.       Юнги продолжает небрежно придерживать цепь, ведущую к Чонгуковой шее, только создавая иллюзию крепкой хватки, когда к ним присоединяется его совершенно лишний, навязанный управлением (именно так думает Юнги) напарник по имени Ким Намджун. Чонгуку доводилось видеть его лишь несколько раз прежде, но у Намджуна такая же убийственная репутация, как и у охотника, с которым он работает, если даже не более скверная. Чонгук был с Кимом на деле только однажды, и это была быстрая охота. Если Юнги охотится искусно, ловким движением руки обводя противника вокруг пальца, то Намджун – молниеносный воитель, с интеллектом настолько же развитым, как и его грубая сила, предназначенными для проламывания черепов и обезглавливания гулей.       Ошейник впивается в шею Чонгука сильнее, когда Юнги движением руки с цепью заставляет его остановиться.       – Ты действительно держишь его на коротком поводке, – комментирует Намджун. Он наклоняется, чтобы с улыбкой взъерошить волосы Чонгука. – Мне кажется, дело пошло бы быстрее, будь у него больше свободного места.       – Глупо натравливать одного бешеного пса на другого бешеного пса, – ровно произносит Юнги.       Намджун иронично приподнимает бровь.       – Я удивлён, что ты так считаешь. Безусловно, он полубешеный пёс, но, тем не менее, достаточно умный. Ты хорошо его натаскал.       Юнги пожимает плечами, но, к Чонгуковому удивлению, отстёгивает цепь.       – Давай, Чонгук. Найди их.       Они продолжают свой путь, всё дальше и дальше углубляясь в недра городской темноты. Освещённые дождём улицы Сеула светятся как может светиться засаленная галька – одна сажа и грязь, отдающие мочой и кровью. Чонгук придерживается следа, пока они не оказываются на окраине города. Постепенно их взору предстаёт уединённый магазинчик, рядом с которым в канаве без сознания лежит отчаянно пьяный мужчина. На фоне увиденного маячит тёплый, сыроватый смрад, сочащийся из канализационной решётки под их ногами.       Намджун издаёт короткий свист, словно Чонгук и вправду всего лишь какая-то бездомная шавка.       – Взгляни на это.       Он указывает на тёмное, скользкое пятно, стекающее куда-то в глубь канализации. В одной из секций металлической решётки маячит небольшой, застрявший лоскут жёлтой ткани. Чонгук обходит место по кругу, тяжёлый взгляд Юнги прикован к его спине, когда он берёт материю в руки и подносит к ноздрям. От неё несёт спёртым душком смерти, но подо всем этим чётко и безошибочно чувствуется характерная вонь. Чонгук закрывает глаза и позволяет ощущениям захлестнуть его.       – Гуль. Охотится в одиночку.       – Хорошо, – говорит Намджун. – Я не горю желанием повторять то, что было в гнезде Барона на прошлой неделе.       – Я тоже, – отвечает Юнги, но тон его голоса говорит совершенно об обратном.

~~~~

      Мин Юнги охотится, чтобы жить.       Чонгук не знает, с чего всё началось, или каким конкретно образом он стал на этом зарабатывать; но он точно знает, что Юнги хорош. Он лучший во всём Сеуле, бледный кошмар для противостояния поистине дьявольской гульей натуре. Юнги – осколок луны, такой же бескровный и хрупкий; клинок в его руках – словно плотоядный полумесяц.       Наряду с репутацией Юнги ходит и слух, что ему удалось приручить гуля. Никто не знает, как это произошло: был ли он побеждён в честном бою, или же украден у матери-гуля и выращен, как люди растят волчат, чтобы в один день натравить их на других волков.       Но Чонгук не рос щенком. Он был рождён ищейкой, и, соответственно, Юнги использует его как такового. Вопреки оскорбительным словам и кличкам, которые Чонгук слышит в свою сторону на улице, ему известно, что он – не просто гуль.       Он – биологический полукровка, какое-то ужасающее создание, полученное путём многочисленных попыток пересадки органов и переливания крови, прошедших явно не так, как требовалось. Конечный результат – человек, который не в состоянии больше употреблять в пищу ничего, кроме человеческой плоти – или, как Юнги любезно научил его, – плоти других гулей.       «Ты силён ровно настолько, насколько сильно то, что ты ешь», – Юнги любит повторять это снова и снова, и Чонгук лениво интересуется, включён ли он в меню.       Он – проворный охотник, мощь разливается по его венам, и внезапный её всплеск так же отсрочен, как и смертоносен. Юнги играет с бомбой замедленного действия и тем, кто не применял и десятой доли своей силы. Независимо от того, это ли 10 процентов, или, может, 200, Юнги совершенно не выглядит обеспокоенным, когда Чонгук рвёт на куски очередного гуля и с удовольствием набивает им желудок.       Это матушка-природа во всей своей красе, и Юнги даёт ему понять это сполна.       Откровенно говоря, Чонгук с трудом вспоминает всё, что было до Юнги, хотя они существуют вместе – вдвоём – не так долго, как любит на то намекать охотник. Его дни текут по обыкновению медленно.       В подвале мягкие простыни и непрекращающийся, подло крадущийся голодный мрак. Там смятение и Юнги где-то рядом, который наконец освобождает Чонгуковы ноги от убийственной тяжести сковывающих его цепей. Там его губы, касающиеся ключиц, и голос, нежно шепчущий, что пора отправляться на охоту. И, наконец, там пыл преследования и насыщение, приходящее с погружением зубов в плоть, чтобы в конце концов поддаться животному инстинкту и просто потребить.       Из них получается странная пара. Франкенштейн и его питомец-монстр.       Но Чонгук знает, что настоящий кошмар происходит между ними.       Юнги – тот, кто вовлёк его в этот замкнутый круг из голодания и кровавых охот, но после каждого блюда он возвращает Чонгука обратно домой, снова защёлкивает цепи на его запястьях и щиколотках и целует так сладко, что Чонгуку остаётся только мечтать о следующем разе, голоднее чем когда-либо.

~~~~

      Они наконец находят одинокого гуля – девушку, ютящуюся в тени под трубами, насквозь пропитанную кровью, с отстранённым взглядом, словно её уже не беспокоит возможность обнаружения. Её платье, когда-то нежно жёлтого цвета, теперь покрыто слоем кровавой ржавчины. На ней всё ещё маска, и свежая кровь в уголке её рта – достаточное доказательство для Юнги.       Чонгук наблюдает, как девушка раскачивается взад-вперёд, всё ещё сконфуженная.       – Мне жаль, – тихо бормочет она. – Мне жаль. Мне жаль. Мне жаль.       – Оставь это, – тихо произносит Юнги. Он крепче сжимает руку на своём клинке, когда девушка издаёт отчаянный полустон. – Всё кончено. Тебе некуда бежать.       Гуль наклоняет голову и скользит глазами по Юнги, прежде чем повернуться к Чонгуку. Она высовывает подрагивающий кончик языка, пробуя воздух на вкус.       – Просто… мне хотелось есть так сильно… Я не могла больше терпеть.       Девушка испускает небольшой вздох – скорее смиренный, нежели сожалеющий – и поворачивается обратно к охотнику.       – Ты пахнешь так сладко, – язвительно замечает она, усмехаясь. Её глаза опасно-тёмные, в них плещется что-то зловещее. – Намного слаще того, что я только что съела. Как бы я хотела всё ещё быть голодной…       Она круто разворачивается, готовая совершить рывок, но взявшийся словно из ниоткуда Намджун перекрывает выход с другой стороны.       – Скажешь что-нибудь напоследок? – мрачно интересуется Юнги, обнажая свой клинок. Он мерцает в темноте канализации, мертвенно-зелёный, словно яд.       – А у тебя найдутся ещё какие-то дурацкие прощальные вопросы? – огрызается девушка и, со скоростью, которой человеческое восприятие может лишь позавидовать, делает резкий выпад вперёд. Первый удар приходится на Намджуна, оружие охотника принимает на себя всю его мощь. Чонгук следит за тем, как гуль, рикошетя от стены позади них, приземляется на ноги, готовая нанести новый удар.       Она бросается вперёд, нацеленная убивать, когда добирается до шеи Юнги, но Чонгук останавливает её.       Он хватает девушку за волосы и впечатывает в стену. Её затылок бьётся о бетон с громким треском, и парень с нескрываемой радостью наблюдает за широко распахивающимися в шоке глазами гуля. Кровь окрашивает стену позади головы, но её шок кратковременен. Прежде чем Чонгук успевает среагировать, девушка крепко вцепляется в его плечи и сильно толкает парня.       Её когти впиваются глубоко, вызывая кровотечение, и Чонгук скалит зубы, проглатывая болезненный стон. Она смеётся, дико и радостно, наклоняясь, чтобы укусить, и он машинально выставляет перед собой руку. Гуль впивается в неё зубами; Чонгук чувствует запах крови, стекающей по предплечью раньше, чем ощущает, как просачивается тёплым его рукав.       В ту же секунду он чувствует смятение девушки и немедля поднимает вторую руку, чтобы тяжело рубануть гуля по шее. Её зубы всё ещё глубоко в Чонгуковой руке, и мощный удар смещает её вместе с куском его собственной плоти. Это отправляет девушку в недолгий полёт, заставляя корчиться на влажном полу от боли.       Чонгук трясёт головой, чтобы прояснить сознание, в то время как зияющая дыра в его руке медленно затягивается.       – Ты – гуль? – ужас в глазах девушки сменяется презрением. – Предатель.       – Это не так, – отвечает Чонгук. Она бросает на него свирепый взгляд, с отвращением выплёвывая кровавый ошмёток его руки. Вдруг её брови с удивлением ползут вверх.       – Этот… этот вкус, такого не может быть…       Она отползает на локтях, но уже слишком поздно. Чонгук молниеносно хватает девушку, погружает пальцы в её руку и тянет до тех пор, пока не слышит треск сухожилий, когда она пытается вывернуться. Он вонзает когти в её шею, рассекая её одним быстрым движением. Кровь торопливым ручьём устремляется к аккуратному воротнику платья, её запах пьянит.       – Мелкий? – голос девушки быстро угасает, вязкая красная жидкость пузырится в уголках её рта. – Мелкий, это я. Господи, что же они с тобой сделали?       Чонгук подаётся назад, тяжело дыша. В его ушах всё ещё стучит азарт битвы.       – Мелкий?       – Ты не помнишь, – хрипит она, пытаясь подняться на колени. Её голос полон бешенства, он тонет в кровавом бульканье. – Это я. Мы везде тебя искали, Мелкий, я…       Молниеносный взмах клинка Юнги обезглавливает её в мгновение ока, забрызгивая кровью кирпичную стену и низкий потолок.       Чонгук замирает. Тёплый кровавый душ заставляет его истекать слюной, практически как собаку Павлова, только вот на сей раз это чувство выстлано чем-то более первобытным, отличным от голода; более человеческим, нежели он может вспомнить.       Он наблюдает как безголовое тело девушки с характерным звуком падает на пол и находит это внезапно аппетитным.       – Ты голоден, верно? – дыхание Юнги щекочет изгиб его шеи. – Вперёд.       Чонгук погружает зубы в руку девушки и ему кажется, что он чувствует привкус ненависти в её крови, чистый гнев в каждом участке кожи. Её сухожилия наполнены вопросами, недоумение застыло в венах. Он жадно жуёт, разрывая клыками мягкие ткани тела, пока наконец не чувствует это.       Осознание. Подобность. Вина.       – Пойдём, Чонгук, – Юнги стирает кровь со своего клинка, – пора возвращаться домой.

~~~~

      Он приводит парня обратно в подвал и толкает на кровать в ту же минуту, как они оказываются дома. Чонгукова спина бьётся об матрас, и в одно мгновение руки Юнги уже на нём. Чонгук выскальзывает из заляпанной кровью футболки словно змея, сбрасывающая кожу, и подаётся вперёд – навстречу поцелую. Раны на его теле давно уже зажили после боя, и Юнги всегда стремится сделать больше, всегда готов разобрать его на части, чтобы оставить собственный отпечаток.       Чонгук целует его мягко, чувствуя нежное касание уст. Губы Юнги потрескавшиеся, отмершая кожа шелушится по краям, и Чонгук задумывается, насколько легко было бы наклониться вперёд и откусить кусочек от этой прекрасной улыбки.       В его породе задумываться о подобном, но Юнги научил его большему – быть выше своих животных инстинктов. Он устраивается удобнее, чтобы потереться бёдрами о бёдра охотника, и Юнги облизывает губы. Освещённые тусклым светом, они блестят, словно глянец, яркие и непристойные.       – Ты пахнешь так сладко, – стонет Чонгук. Он бьётся головой об подушку, когда Юнги толкает его вниз. – Я без ума от твоего запаха.       – Какой он? – в спешке спрашивает Юнги. Он снимает с себя футболку и стягивает Чонгуковы штаны к его лодыжкам, прежде чем резко притягивает парня для ещё одного поцелуя.       – Ты пахнешь как сахарная вата, – говорит Чонгук после паузы. Он бросает взгляд вниз – на свои руки – и гадает, почему же запах Юнги отвлекает его так сильно.       – Это не всё, что меня интересует, – Юнги издаёт короткий смешок и проводит рукой между расставленных ног Чонгука, прокладывая путь к внутренней стороне его бедра. Его пальцы холодные, влажные от смазки, и Чонгук откидывается назад, чтобы позволить ему прижать один из их кончиков к входу.       – Твой запах влечёт. Я не могу им насытиться, – бессвязно бормочет Чонгук. – Пахнет сладостью, которую я едва могу вспомнить.       – Это достаточно грубо, – говорит Юнги, но его глаза, подёрнутые плёнкой похоти, темнеют от того, как тело Чонгука открывается под ним, принимая в себя две фаланги и даже не содрогаясь. – Ты говоришь так, словно моя кровь – шоколад.       – Если бы я попробовал твою кровь, – признаётся Чонгук, – я не думаю, что смог бы остановиться.       – Придётся, – отвечает ему Юнги. Он смыкает губы на Чонгуковой шее и оставляет на ней багровеющий засос. – Я знаю, ты сможешь.       Прежде чем Чонгук успевает среагировать, Юнги хватает что-то со стола рядом с кроватью и одним движением рассекает заднюю часть своего запястья. Запах крови немедленно продирается сквозь оттенок пота и секса, и Чонгук чувствует, как в глазах темнеет; всё, что он видит – бледная рука охотника.       – Юнги, – пытается предупредить Чонгук, – я не…       – Какова она на вкус? – перебивает его Юнги. – Скажи мне.       Он поднимает руку и размазывает кровь по губам Чонгука – словно в любое другое время, когда Юнги приходит домой, готовый отомстить за очередную жертву, павшую от гульих когтей и клыков, но в этот раз Чонгук чувстует крышесносную сладость, отдающую сахарной насмешкой, как и сам охотник.       Другой рукой Юнги сжимает промежность Чонгука, бездумное удовольствие перерастает в голод. Он работает в нём пальцами, надавливая там, где удовольствие просто зашкаливает. Чонгук поднимает голову и прижимает губы к открытой ране, проводит языком, упиваясь тягучим потоком крови.       – Давай, – Юнги вдыхает, добавляя третий палец. – Скажи мне: каков я на вкус?       Чонгук отчаянно мотает головой, задыхаясь от избытка ощущений, пока Юнги растягивает его.       – Ты можешь сказать мне, Чонгук, – в тусклом свете смешок Юнги звучит громко. – Я не обижусь.       – Это похоже на… – его дыхание перехватывает, когда Юнги толкается пальцами, медленно и тягуче. – Ты такой невероятный на вкус.       – Ты можешь лучше, – рычит Юнги. Он резко вытаскивает пальцы и фиксирует на Чонгуке долгий, тяжёлый взгляд.       – Я не знаю, – говорит Чонгук, пробегаясь языком по губам – всё что угодно, чтобы попробовать Юнги снова. – Мне нужно ещё. Охотник ухмыляется, не реагируя на Чонгукову полупросьбу-полумольбу.       – Не будь жадным. Ты уже ел сегодня.       – Мне нужно ещё, – Чонгук задыхается, и Юнги наконец даёт ему то, о чём он просит.       – О Боже, – внезапно Чонгук чувствует, как растут его когти – первобытные чувства гуля уже берут над ним верх. Он комкает пальцами простыни, отчаянно пытаясь не погрузить их в бледную кожу охотника, чтобы узнать, настолько ли сладкие его внутренности.       К счастью, Юнги не обладает таким терпением. Он трахает Чонгука жёстко, буквально вламываясь в него, словно хочет, чтобы это было болезненно, пусть и знает, что тело полугуля восстановится быстрее, чем он сможет его сломать.       – Я хочу тебя так сильно, – хнычет Чонгук. – Не могу удержаться.       – Я тоже. Ты мой, – рычит Юнги, толкаясь сильнее. – Мой, мой, мой.       – Я знаю, – стонет Чонгук. Он разводит ноги и Юнги закидывает одну из них себе на плечо, проникая глубже. Он удерживает Чонгука, несмотря на то, что парень легко смог бы забросить его на крышу одним движением руки.       Внезапно крови на губах недостаточно. Чонгук не вампир. Ему нужна плоть, ему нужно поглощать.       – Юнги, – он тяжело дышит. – Я сейчас…       Юнги резко хватает Чонгука и подавляет его поцелуем.       – Давай.       Он так близко – такой тёплый, податливый и настоящий, прижимается к Чонгуку. Он реален – ходячая плоть, но в то же время так недоступен. Чонгук зажмуривается, когда перед глазами белеет – и он кончает, сильно. Всё его тело дрожит, и Юнги придерживает его так осторожно, толкаясь последний раз.       Юнги кончает с низким протяжным стоном, и Чонгук наблюдает, как он падает рядом с ним, тяжело дышащий и удовлетворённый. Секунды достаточно, чтобы перевести дыхание, и Чонгук чувствует, как ощущение блаженства умиротворяет всё вокруг, когда Юнги поворачивается к нему, сонно моргая.       – Отлично поработал сегодня, – говорит он. Его пальцы скользят по Чонгуковой щеке, прежде чем замереть на его губах – максимальный знак доверия между человеком и гулем. Чонгук прижимается невесомым поцелуем к его костяшкам и чувствует, как дыхание сбивается от того, что Юнги даже не вздрагивает.       – Спокойной ночи, – шепчет он в ответ.       Чонгук наблюдает, как грудь охотника медленно вздымается, дрейфуя между сном и реальностью, и искренне мечтает вывернуть наружу рёбра Юнги, содрать с него кожу и прижаться ухом прямо к его голому, пульсирующему сердцу.

~~~~

      Юнги не выпускает Чонгука несколько недель после этой ночи. Должно быть, причина тому – отрицательная реакция управления, что-то бюрократическое.       Чонгук знает лишь то, что Юнги в спешке расхаживает по утрам – его доносящиеся сверху шаги заставляют потолок над ним крошиться – и отсутствует допоздна.       Он возвращается домой, сочась кровью и отчаянием, но не собственным. Собственным – никогда. Юнги не бывает в отчаянии. Не в таком, в котором пребывает Чонгук, ощущая, как от голода его рёбра сжимаются и прилипают к лёгким.       Это смешно, думает Чонгук, единственный человек – получеловек, – которого он когда-либо переварит – это он сам, изнутри. Он исступлённо задаётся вопросом: догадывается ли Юнги, что он с ним делает, узнает ли он когда-нибудь, каково это – чувствовать, как кожа на щеках стягивается настолько, что трудно шевелить челюстью, или как голод в животе ревёт громко-громко, а потом ты просто опустеваешь.       Он не может не догадываться.       Чонгук голоден. Так голоден.       И Юнги это знает.

~~~~

      Проходит ещё неделя. Может, две – Чонгук ни в чём больше не может быть уверен, окружённый темнотой. Ничего не происходит, или, может, происходит слишком многое.       Чонгук слишком голоден, чтобы стоять на ногах, а Юнги слишком занят, чтобы обратить внимание. Слишком занят даже чтобы спать, исходя из того, что Чонгук слышит ночью, когда охотник возвращается, и безошибочная вонь гульей крови стекает по сливу раковины, разя из труб над Чонгуковой головой. Он слышит болезненный стон, заглушённый тканью, и чувствует укол беспокойства, сотрясающий его рёбра.       – Позволь мне помочь! – взывает Чонгук в темноту. Он чувствует, как Юнги застывает у проёма, слышит, как его пальцы обхватывают дверную ручку.       Он поворачивает её, и Чонгук наблюдает, как охотник хромает вниз по лестнице, выглядящий чертовски человеческим. Практически съедобным.       – Помочь? Как? – с издёвкой спрашивает Юнги. Он садится на край кровати, всё ещё слишком далеко, чтобы Чонгук мог его коснуться. – Это было ошибкой.       – О чём ты? – бормочет внезапно онемевший Чонгук. – Я не понимаю. Что происходит?       – У меня нет времени. Мне жаль, – говорит Юнги. Его глаза покрасневшие и уставшие, он смотрит на Чонгука, моргая.       – Юнги, – начинает Чонгук, но Юнги прерывает его вздохом. Уставшим и побеждённым.       – Они нашли тебя той ночью – ошмёток твоей руки, всё ещё тёплый и практически живой, и они знали, что ты близко, – говорит он. Его голос звучит холодно, но не отдаёт колючестью.       – Кто они? – спрашивает Чонгук.       – Они хотят, чтобы я убил тебя, – продолжает Юнги, словно он не услышал вопроса. Его интонация не меняется. – Не думал, что смогу это сделать, но я бы сказал, что в любом случае получается у меня очень неплохо.       – Я не умираю, – лжёт Чонгук. Он пытается улыбнуться, но не уверен, что его губы вообще могут двигаться. – Я просто немного голоден.       – Мы не можем рисковать твоим обнаружением, – говорит Юнги и затем, словно в старые времена, зарывается рукой в грязные, спутанные волосы Чонгука.       – Юнги, прекрати, – хрипит Чонгук. Он изо всех сил сопротивляется, встречая на себе взгляд охотника. Проходит секунда, наполненная ужасом – момент подавленного страха, прежде чем потолок над ними рушится.       Слышен вой, гулий вопль, сотрясающий воздух. Юнги застывает, в его глазах паника.       – Будь здесь, – говорит он, словно Чонгук не прикован к кровати, с конечностями слишком ослабевшими, чтобы встать.       Юнги подрывается с кровати и несётся вверх по лестнице. В ту же секунду завывания раздаются снова, но в этот раз они звучат отовсюду. Гули, десятки их, может, даже больше, воют в ночную темноту, словно сирены, и от них пахнет голодом.       Чонгук тянет цепи, замкнутые на его запястьях – беспомощный, когда обломки крыши сыплются вокруг него.       – Чш-ш-ш.       Где-то над ним раздаётся голос, мягкий и доверительный, успокаивающий его, словно раненого пса.       – Потерпи. Дай-ка я вытащу тебя отсюда, – говорит гуль и двумя движениями разрывает цепи на кусочки – так, как мог бы в любой момент сделать Чонгук, будь у него в желудке хоть что-то. Этот странный парень в розовой футболке помогает ему подняться, позволяя Чонгуку полностью повиснуть на его плече.       – Боже, ты так вырос, – говорит гуль. Он разглядывает Чонгука сквозь свою маску, и тот почему-то ощущает прилив гордости. – Хоть и тощий очень.       Чонгук чувствует, как его поднимают – парень забрасывает его себе на спину; он доставляет полугуля на первый этаж, поднимаясь сквозь обломки, пока они не оказываются в главном холле.       – Я нашёл его, Ви! – зовёт он, и тотчас шквал стенаний замолкает. Темнота в центре комнаты рассеивается, представляя Чонгуку парнишку не старше его самого.       Он окружён плотным кольцом гулей, каждый из которых ухмыляется в предвкушении. Чонгук оглядывается вокруг и постепенно холодеет.       – Где Юнги?..       – Давно не виделись, – говорит парень в центре, и, когда Чонгук не отвечает, вопросительно поднимает бровь. – Я тоже скучал, Мелкий, – на случай если тебе интересно, – он тянет назад свой капюшон, освобождая копну ярко-рыжих волос.       – Где Юнги? – повторяет Чонгук, резко бросаясь на парня. В одно мгновение толпа гулей стекается к нему и валит на пол, предварительно зафиксировав руки. Он кусает ладонь, скаля зубы, когда один из них издаёт пронзительный вопль и с силой пинает его.       – Юнги? Мин Юнги? Мы его съели, – шутит Ви, криво ухмыляясь окровавленным ртом. Он подходит ближе и ставит ногу прямо рядом с Чонгуковым лицом. – Ты тоже хотел кусочек или что?       Чонгук отчаянно стонет и плюёт в него, кровь струится по его подбородку.       Ви стряхивает с себя слюну рукой, в его движениях нет ни капли брезгливости. Он наклоняет голову.       – Ты и вправду не помнишь, так ведь? Ты даже не догадываешься, кто ты. Насколько ты силён…       Чонгук рычит на него, дёргаясь вперёд так сильно, что в его руке что-то щёлкает. Ви отходит назад, глядя полугулю в глаза. В мгновение ока он сокращает дистанцию между ними, и его ногти вырисовывают узор на Чонгуковой шее – достаточно глубоко, чтобы вызвать кровь. Чонгук ловит ртом воздух, когда гуль льнёт к его шее, останавливая поток густой жидкости своими губами.       – Это действительно ты. Такой сладкий, – мурлычет парень. Он становится на колени, чтобы встретиться с Чонгуковыми глазами и Чонгук видит на его лице те же эмоции, что он чувствовал в плоти гуля: тоска, печаль, жалость.       – Что они сделали с тобой?       Чонгук не может понять ровным счётом ничего из происходящего. Всё это не имеет смысла, даже когда Ви продолжает смотреть на него, словно Чонгук – самая прекрасная вещь, которую он когда-либо видел. Спустя одну долгую секунду парень щёлкает пальцами, и тотчас гули двигаются назад, снова образовывая вокруг него живое кольцо.       – Ты выглядишь голодным, – говорит Ви. – Я шутил тогда, знаешь? Мы припасли тебе гостинец. Целиком.       Юнги безжизненно поникший, не шевелящийся даже когда толпа гулей затаскивает его в центр круга. Он бледен, кровь сочится из его груди на когда-то чистую плитку под ним.       – Самое время вернуться домой. Тебя так долго не было, – губы Ви бродят по Чонгуковой ушной раковине. – Он держал тебя как домашнюю зверушку. Взаперти, как ягнёнка на убой. Я бы сказал, что он сам напросился.       Чонгук смотрит, как гули вокруг него скалятся в предвкушении. Он знает, что будет дальше.       – Съешь его.       Ви толкает его в сторону склонившейся фигуры охотника, и Чонгук с облегчением выворачивается из его хватки. Юнги всё ещё жив – истекает кровью, но все его конечности нетронуты. Его обычно светлые волосы сейчас практически красные, покрытые кровью из глубокой раны на голове. Чонгук наблюдает, как Юнги неустойчиво поднимается на колени, спокойно глядя на него. Он манит Чонгука пальцем, несмотря на то, что тот застыл на месте, слюна пенится в уголке его рта, и он в любой момент готов броситься вперёд.       – Давай, – хрипло смеётся Юнги. Его голос скрипит. – Сделай это, Чонгук.       В Чонгуковой природе – потреблять, в его учении – повиноваться Юнги, поэтому он впивается в мягкую ткань его плеча, чувствуя, как кожа скользит под натиском остроты его зубов, а потом поддаётся и трескается. Дыхание Юнги дрожит и Чонгук избавляет его от страданий – прорывается насквозь, выдирая кусок плоти.       Он чувствует кровь, и сахарная медь постепенно заполняет его рот, полностью овладевает сознанием. Юнги на вкус словно всё сладкое, что он когда-либо мог себе представить, фантазируя об этом снова и снова. Каждая поглощённая капля наполняет его вены силой.       Комната плывёт, и Чонгук знает, что назад дороги нет. Свет над ними рассыпается по мере того, как темнейшая форма его силы поглощает помещение, отрезая все пути к отступлению.       – Давай же, Чонгук, – хрипит Юнги сквозь сжатые зубы. Кровь на его коже завораживает, расцветающая тёмно-багровыми цветами, она быстро пачкает воротник его рубашки. Их взгляды встречаются, и Чонгук кивает, прежде чем его глаза застилает красная пелена.       – Убей их всех.