Молитва рыжего беса

      Коридор второго этажа. Иду по нему, иду тихо, стараясь не спугнуть чужие сны. Темно. Лишь тусклый свет настенных светильников освещает путь, что не сильно спасает от темноты. Коридор будто сузился: потолок стал ниже, стены сблизились, надписи на них стали объемными. Днем глаза болят от этой цветастой писанины, налезающей одна на другую, а ночью… Ночью вся она становится темной, будто вылезла из старого черно-белого фильма. Но слова не теряют своей силы даже ночью. Наоборот. Предложения кричат, зовут к себе громче, чем днем. Так, что хочется заткнуть уши и забиться в самый дальний угол. Жмурюсь и ускоряю шаг.       Почти рядом со второй. Треп крыс слышен издалека. Мне даже не нужно подходить к комнате, чтобы услышать пустую болтовню и заливистый смех. Пусть отбой был давно, но во второй почти никто не спит. Они смеются над глупостями, перемывают кости друг другу, пускают кровь почем зря. Туда не хочется возвращаться. Ни трезвым, ни пьяным, ни мертвым, ни живым. Там нет тех, кому ты нужен, кто скучал по тебе. Там есть место всем, но нет его ни для кого. Там ложь превращается в истину, а правда — в грязную ложь.       Прохожу мимо, даже не заглядывая в полуоткрытую дверь. Надоело. Все это мне надоело. Эта жизнь среди цветных ирокезов, созерцание кровопусканий по несколько раз в день, страх других обитателей Дома. Надоело быть таким, как они. Надоело быть крысой.       В третьей тихо. Оттуда не доносится ни шороха. Уважение к Старой Птице не позволяет стае произносить и звука, когда их Папа отдыхает. В четвертой все так же. Лишь прозрачной тенью из комнаты выскальзывает Слепой с кедами наперевес. Вожак, уловив мое присутствие, едва заметным кивком приветствует меня и уходит в противоположном направлении. Старый бледный оборотень побежал на поиски Леса. Ухмыляюсь этой мысли и, взглядом проводив Слепого до первого поворота, продолжаю свой путь.       На Перекрестке никого. Удовлетворенно вздыхаю и медленно, стараясь не скрипеть половицами, подхожу к окну, из которого тусклый лунный свет падает на пол, освещая пространство. Снимаю очки и кладу их на подоконник. Опираюсь о него, поднимаю глаза в небо и вижу ее. Огромная, желто-оранжевая, смотрящая на этот мир своим одноглазым взглядом. Она сереет краторами, будто пыльная тарелка, но это делает ее лишь более загадочной.       Отчего-то мне вспомнился Слепой. Он и то, что вожак четвертой не может этого видеть. Как же печально.       Тело пробивает дрожь, когда слышу за спиной шорохи и скрип пола. Резко разворачиваюсь, хватаясь руками за подоконник. Бледный свет луны освещает блондинистую макушку Слона, и я напрягаюсь еще сильнее. Только его мне тут не хватало.       Слон неспешно вертит головой, а затем начинает двигаться. Его приближение меня совсем не радует. Нащупываю рукой стену и перемещаюсь по ней влево. Двигаюсь тихо, чтобы не разбудить нежданного гостя. Чем ближе Слон подходит к окну, тем дальше я отползаю от него по стене. Не прекращаю смотреть на него.       Не нащупав пальцами стену, наконец отрываю взгляд от блондинистой головы. Места для отступления достаточно, поэтому ухожу, не оборачиваясь. Не ощущая перед глазами привычной зелени, бью себя ладонью по лбу и медленно сажусь на корточки. Очки. Как я мог оставить их там? Все из-за страха перед этим несчастным лунатиком. Придется вернуться, и, поднявшись, я поворачиваю назад.       Оказавшись у Перекрестка, прячусь за углом и выглядываю из-за него тайком, боясь быть замеченным. Слон стоит у того же окна, где несколько минут назад стоял я, и тянется лицом к лунному свету. Он дышит ртом, мерно вдыхая и выдыхая. Вроде бы, нечего его бояться, ведь белобрысый даже не укусит. Но мне страшно. Ужасно страшно.       Очки мерцают зелеными стеклами, сквозь которые проходит свет лунного диска и отражается на полу двумя маленькими цветными пятнышками. Я вздыхаю с облегчением. Целы. Радуюсь этому сильнее, чем чему-либо другому. А еще тому, что ни на кого не придется смотреть глазами ангела.       Все же засовываю свой страх куда подальше и выхожу из своего временного укрытия. Смотрю на Слона. Смотрю в упор, даже не моргая. На ощупь нахожу диван и, минуя подлокотник, сажусь на него. Тут же замираю, приземлившись на какую-то неровность. Мгновенно приподнимаюсь и шарю рукой по дивану. Неровность обнаруживается сразу, и я, уже зная, что это, поражаюсь своей удаче. Найти сигареты ночью на Перекрестке не каждому дано.       Пачка почти полная, поэтому, мысленно попросив прощение у оставившего ее, достаю несколько штук, а остальное прячу в карман. Нашарив зажигалку, на несколько секунд освещаю Перекресток красно-желтым сиянием и жадно затягиваюсь. Смотрю на Слона. Белобрысый все стоит на одном месте, как древняя статуя.       Я боюсь. Но не только Слона, бродящего во сне. Каждую ночь, засыпая, боюсь не проснуться утром. Боюсь, что каждый следующий день станет последним для рыжего беса. Боюсь быть убитым чужими, еще больше — своими.       Я боюсь любых шорохов в тишине. Боюсь громких разговоров и неслышных шагов. Боюсь Соломона, Дона и Фитиля. Их перешептываний и едких взглядов. Их слов и действий. А больше всего меня пугает то, что всем этим они похожи на голодных гиен, готовых напасть и загрызть до смерти, а потом обглодать кости.       Но больше всего я боюсь самого Дома. Он внушает мне куда больший страх, чем что-либо в этом мире. Я боюсь Дом в дневное время, боюсь его ночью. Я боюсь его всегда и везде. В каждом коридоре, в каждой комнате. Боюсь, что он поглотит меня, как многих здесь. Схватит ветвистыми лапами лесных деревьев и утащит в неизвестность. Боюсь, в очередной раз попав на Изнанку, не выбраться из нее.       Я хочу выбраться отсюда. Выйти отсюда живым, а не в цинковом ящике или даже без него. Наружность пугает меня не меньше, чем любого в этом месте, но она более предсказуема, чем Дом. Лучше жить и умереть там, чем умереть и навсегда стать неприкаянным призраком здесь. Но боюсь, Дом не отпустит меня. Не выпустит Лес из своих когтистых объятий. И это ужаснее всего.       Не знаю, существуют ли высшие силы, о которых все говорят, но, если они есть на самом деле, прошу, помогите мне остаться живым чуть дольше, чем мне отмерено. Хоть на минуту, хоть на секунду дольше, чем позволено.       За своими раздумьями я не заметил, как в коридоре показался Стервятник, а когда увидел его, невольно вздрогнул от неожиданности. Хромоногий, шипя от боли, еле ковыляет, но получается это у него гораздо тише, чем у других ходячих. Заметив меня, приветствует кивком. Отвечаю тем же жестом и тут же предлагаю сигареты. Только сейчас по валяющимся вокруг бычкам замечаю, что выкурил не одну, не две и даже не три.       Стервятник отказывается, хромает дальше. В свете луны наконец могу лучше разглядеть его. Спутанные волосы, глаза без теней, тощее тело. Не знай я, что он вожак, никогда не подумал бы, что он может им быть. Но лишь этот человек может унять мой страх перед белобрысым лунатиком, и я благодарен ему за это.       Старая Птица хромает к окну и останавливается, не дойдя пары метров. Не торопится действовать дальше. Он смотрит на подоконник, затем переводит взгляд на меня. Не шевелюсь, дожидаясь развития сценария. Стервятник делает еще шаг, и зеленые круги на полу исчезают. На мгновение скрываясь за телом Слона, хромоногий появляется с моими очками в руке. Смотрю на него, как на спасителя, и тот выпрямляется, не привыкший видеть мои глаза. В них он видит лишь Смерть.       Вожак третьей медленно хромает ко мне и, оказавшись совсем рядом, протягивает очки. Медлю, не решаясь принять собственную вещь, но Стервятник терпелив и ждет, пока я все же не возьму их. Затем, развернувшись, вновь идет к Слону. Уже не смотрю на них. Мой взгляд прикован к очкам. Я будто впервые их вижу, будто они не мои, чужие.       Ощущение родной вещи в руках приходит не сразу, но отрезвляет быстро. Оно возвращает меня в реальность, когда ни Стервятника, ни Слона у окна уже нет. Ловлю их взглядом у выхода с Перекрестка. Стервятник оборачивается и смотрит мне прямо в глаза. Не долго думая, надеваю очки и скалюсь ему на прощанье белозубой улыбкой. Старая Птица улыбается в ответ и уходит за состайником.       Даже когда они растворяются в темноте коридора, не прекращаю смотреть им в след. И все же странная штука, эта ночь. Встаю с дивана и, покинув Перекресток, ухожу в никуда.