В Париже

      Прошлое, притаившись, ждало в Париже.       Оно застигло его врасплох на пересечении бульвара Сен-Жермен и Сен-Бенуа.       Полковник Исаев, невозмутимый Исаев, побледнел, стиснул руль крепче. На противоположной стороне улицы, за одним из столиков кафе «De Flore», сидел призрак. Тот, кого уже год как нет в живых.       Торопливо припарковав машину, Исаев вышел и остановился на тротуаре, вглядываясь в расслабленную фигуру.       «Не может быть» — шуршали колёса проносящихся мимо автомобилей.       «Не может быть» — выстукивали каблуки женщин.       Не может быть.       Исаев щурился. Может, зрение подводит? Теперь оно уже не такое острое, для работы с бумагами приходилось надевать очки. Возможно, там сидит просто кто-то очень похожий? Кто-то очень похожий на человека, с которым он работал на протяжении пяти лет бок о бок?       Когда нескончаемый поток машин наконец остановился, Исаев первым рванул на ту сторону. Он шёл размашисто, быстро, словно боясь, что призрак, его призрак в сером, исчезнет. Растает в воздухе, как в мистических историях талантливых беллетристов.       Но нет, призрак и не думал исчезать. Да и призрак ли это был? Он сидел, развалившись в плетёном кресле, закинув ногу на ногу, и лениво щурился на полуденном солнце.       То был не призрак. То был человек из плоти и крови. Человек, которого здесь быть не должно.       Тень Исаева стремительно и неотвратимо наползала на него, как наползают волны на берег во время цунами.       «Призрак» нахмурился, приоткрыл глаза, равнодушные и пустые.       — Вы мне солнце загородили, — хриплый, каркающий голос резанул слух. Слишком непохож он был на вкрадчивый тембр Шелленберга.       Мягкий, мурлыкающий французский прозвучал нехарактерно грубо, как лай простудившейся собаки.       — Шелленберг? — не то спросил, не то обвинил Исаев.       Закрывшиеся было глаза снова распахнулись, промелькнула тень интереса.       — Шелленберг, — спокойно подтвердил он и сложил руки на животе. — У вас ко мне какое-то дело?       Исаев хмыкнул. С памятного дня в апреле сорок пятого прошло восемь лет. Он уехал обратно на Родину, напоследок заложив шефа Борману. Шелленберг выкрутился, конечно. Отсидел в тюрьме. И, как оказывается, не умер в Турине, а живёт и здравствует.       И что тут ответишь?       Усмехнувшись, он сел напротив:       — Дело? Помилуйте, господин Шелленберг, какое у меня может быть дело к мертвецу?!       — Мертве…Что? — тёмно-серые глаза испуганно распахнулись. Шелленберг съёжился в кресле. Затравленным зверем посмотрел на Исаева, будто тот был людоедом и только что недвусмысленно дал понять, кем собирается завтракать.       Исаев озадаченно нахмурился. Он не узнавал в человеке, сидящем напротив, Шелленберга. Язык тела, мимика, тембр голоса — всё было чужим.       Наконец, Шелленберг сделал нервный глоток кофе и, заметно расслабившись, протянул:       — А, понятно.       — Понятно? — Исаев моргнул.       Ему, в отличие от собеседника, ситуация с каждой минутой казалась всё запутаннее.       Помолчав, Шелленберг снисходительно пояснил:       — Вы перепутали меня с братом.       — Братом?       — Братом, — Шелленберг посмотрел на него как на умственно неполноценного. — С Вальтером. Вы же за него меня приняли?       Брат. У Шелленберга ведь была большая семья. Много братьев. Вот и разгадка? Никаких призраков, никаких воскресших Лазарей.       Едва ощутимо кольнуло разочарование. Будто бы в сундуке с сокровищами вместо золота обнаружились фантики.       — И когда уже это всё закончится, — пробормотал Шелленберг и сделал ещё один глоток кофе. Он выглядел как человек, которому семейное сходство не принесло ничего хорошего.       Исаев положил локти на стол и, не заботясь о правилах приличия, подался вперёд. Он щурился, пристально вглядываясь в знакомое лицо.       Чем дольше он смотрел, тем больше находил отличий: губы тоньше, нос длиннее, родинка на щеке, морщин меньше, чем должно быть. И каждое из отличий отзывалось глухой досадой.       — Брат, — повторил Исаев, будто примиряясь с этой истиной, и уточнил: — Младший?       Шелленберг ограничился кивком.       «А ты что хотел? Подсел к совершенно незнакомому человеку и разглядываешь, как картину в музее».       Да, он разглядывал Шелленберга, как картину. Только не в музее. С такой тщательностью коллекционеры разглядывают дорогие приобретения, боясь обнаружить подделку.       Исаев побарабанил пальцами по столу. Окончательного решения он еще не вынес.       Кто перед ним? Оригинал или искусно слепленная копия?       Всё, буквально всё, кричало, что это копия, которая не имеет ничего общего с оригиналом.       Но оставался шанс, одна сотая шанса, что перед ним оригинал. Гениальный стратег и достойный восхищения актёр. Изменить внешность — не проблема. Голос? Голос, при желании, тоже.       «Думай, Исаев, думай, — приказал он себе. — Что невозможно изменить? Что нельзя подделать?»       «Глаза? Глаза — зеркало души».       Для того, чтобы понять, кто перед ним, нужен был продолжительный зрительный контакт. Шелленберг избегал встречаться с ним взглядом.       «И это значит?..»       «Да ничего это не значит. Ты посторонний для него человек, чужой человек, неинтересный. Вполне естественно, что он почти сразу же отводит глаза»       Не без странной горечи Исаев признал правоту здравого смысла. А еще он не мог не признать, что у Шелленберга, у этого Шелленберга, другой взгляд. В нём нет привычной иронии.       — Сигареты не будет?       Привычка — вторая натура. Приём, конечно, дешёвый, но… Но!       — Не курю.       — Давно бросили?       На какое-то мгновение, Исаеву показалось, что уголки губ Шелленберга, дрогнув, готовы сложиться в хорошо знакомую насмешливую улыбку.       Не сложились.       — И не начинал, — хмуро ответил он.       Исаев выпрямился, положил руки на плетеные подлокотники. Что, чёрт возьми, он здесь делает? Почему до сих пор не ушел? Какая сила, какая дьявольская сила, приковала его к этому неудобному креслу и к этому человеку?       «Ну, что ты, в самом деле, Максим Максимович? Разведки стран всего мира могут спать спокойно — Вальтер Шелленберг лежит в могиле, присыпан итальянской землёй. И ты, ты тоже, можешь спать спокойно».       Может ли? Нет. Спать спокойно полковник Исаев сможет, только убедившись, что перед ним действительно брат Шелленберга.       «Что ещё трудно изменить? Думай, Исаев, думай!»       Он бросил взгляд на узкие бледные ладони, и его осенило. Почерк.       Шелленберг мог изменить мимику, походку, голос, привычки, но не почерк. Неразборчивые, трудночитаемые каракули трудно, почти невозможно, изменить.       Исаев поднялся:       — Прошу прощения за мою неудачную шутку про мертвеца.       Шелленберг вяло улыбнулся в ответ.       — Да, а где похоронен ваш брат?       — В Турине, — после паузы ответил Шелленберг.       — На каком кладбище? — когда Шелленберг открыл рот, чтобы ответить, Исаев покачал головой: — Лучше напишите.       — Проблемы с памятью?       В его интонации послышался привычный сарказм. Исаев уже готов был праздновать победу, но Шелленберг пояснил вопрос:       — Я аптекарь. Если у вас проблемы с памятью, то могу посоветовать вам хорошие, а главное, недорогие средства, — кажется, только сейчас он оживился.       — Не надо, — глухо ответил Исаев.       — А средство от облысения?       — По-вашему оно мне нужно?       Шелленберг невозмутимо пожал плечами:       — Сейчас — нет, но в будущем…       — Нет.       — А средство от импотенции? Что вы так смотрите на меня? В этом нет ничего такого и…       — Нет! Мне ничего от вас не нужно, Шелленберг. Кроме адреса.       Да и адрес в сущности уже не нужен. Перед ним обыкновенный торгаш, напрочь лишённый истинно Шелленберговского обаяния. Он копия, бледная копия, плевок в лицо оригиналу.       Шелленберг снова пожал плечами, живой интерес в его глазах сменился полной апатией.       — У меня нет ручки.       — У меня есть, — Исаев достал из кармана пиджака ручку и блокнот. — Прошу.       — А может, всё же подумаете про средство от облысения? — поинтересовался Шелленберг, придвигая к себе блокнот и ручку. — У меня лучшая аптека во всём Париже.       «Если бы это был Шелленберг… Вальтер Шелленберг, он бы сказал, что его аптека лучшая во Франции, — Исаев улыбнулся пришедшей в голову мысли и тут же поправил себя. — Нет, Франция — это слишком мелко. Шелленберг всегда мыслил масштабно. Его аптека была бы лучшей во всём мире».       — Вот, держите.       Исаев взял сложенный вчетверо белый листок, но разворачивать не стал. Он забрал со стола блокнот, аккуратно положил во внутренний карман пиджака и только тогда вернулся к клочку бумаги.       Что он там хочет увидеть? Неопровержимое доказательство чего? Того что мертвец лежит в гробу, или?..       Раскрывая дрожащий на ветру лист, он уже знал ответ на свой вопрос. Он хотел увидеть знакомый неразборчивый почерк и привычно долго, по буквам, разбирать написанное.       На блокнотном листе идеальным каллиграфическим почерком был выведен адрес.       Вот и всё. Вот и разгадка.       Это не Шелленберг.       Не Вальтер.       Вальтер Шелленберг там, где ему и положено быть. На кладбище.       Всё и все на своих местах. Живые среди живых, мёртвые среди мёртвых.       Все могут спать спокойно, не так ли Максим Максимович?       Исаев сжал ладонь, сминая лист. Развернувшись, не глядя в сторону Шелленберга, бросил:       — Благодарю. Всего хорошего.                     Шелленберг остаётся сидеть за столиком. Он плотно сжимает губы, чтобы не улыбнуться, не крикнуть вслед то, о чём потом пожалеет. Всё, что он может себе позволить — это наблюдать боковым зрением как удаляется широкая спина, согнувшаяся под невидимой тяжестью. Под тяжестью их недавнего разговора.       Враг повержен.       Чёрный автомобиль, срываясь с места, отъезжает.       Всё. Уехал. Он уехал.       Больше они не встретятся. Молния, как известно, не ударяет в одно и то же место дважды.       Не то чтобы он хотел иметь дело с русской разведкой, но сейчас, когда опасность миновала, ему почти… Жаль? Да. Жаль, что Штирлиц, а для него он навсегда останется Штирлицем, оказался недостаточно проницателен.       Человек, которому положено лежать в могиле, делает глоток кофе, улыбается и одними губами шепчет:       — И вам, Штирлиц. И вам, — он берёт со стола забытую Штирлицем ручку, свой маленький трофей и, по-прежнему улыбаясь, кладёт её во внутренний карман пиджака. На память. На очень долгую память.