На одно небо ниже седьмого

У вечности глаза два И беды у вечности две. uma-47

Теперь — это Большой каньон. Он такой же, как на Земле: огромная яма, тянущаяся на сотни миль, рыжие, сбрызнутые киноварью, скалы из песчаника и известняка и синяя блестящая лента реки Колорадо — сверху она как голубая стягивающая нить, — то единственное, что не позволяет долине окончательно разойтись по швам. И, конечно — закат. Конечно, здесь только закат. Ало-оранжевый, слепящий, если на него посмотреть — глазам больно, до слез. И весь каньон от его света кажется совсем красным, как кровь. Они ждали его когда-то, очень давно, а потом — стерлось. Скала теплая и гладкая, словно шлифованный алмаз: если разуться и пойти босиком, больно не будет. Но путь есть только назад, разве что неоновой стрелкой не сверкает. Только вот черта с два. Пропасть впереди — как тонкая, с рваными краями, рана; и можно, прищурившись, разглядеть знакомую родинку у его носа, но перепрыгнуть без риска искупаться в протекающей внизу Колорадо — это вряд ли. Дин садится на самый край и свешивает ноги. — Классно придумали, а? — вцепляется пальцами обеих рук в скалу, и сланец под обломанными ногтями мелко крошится, осыпается вниз, вниз и вниз. Дин смотрит, как падают крошки, до тех пор, пока перед глазами не начинает кружиться, и долина не превращается в бездну. — Близко, но не рядом, — задумчиво тянет он с кривоватой усмешкой и, запрокинув голову, закрывает глаза: под веками тоже все золотисто-рыжее. Сэм на противоположной скале отзеркаливает его позу, только ноги у него длиннее, и бездна для него — чуть ниже. И на мгновение ему кажется, что, если протянуть руку, можно коснуться — и над пропастью возникнет мост, веревочный, шаткий, но его будет достаточно. — Я вижу тебя. — Сказать эту банальность отчего-то кажется нужным и смотреть, не отрываясь ни на секунду, — тоже. В свете заката волосы Дина кажутся такими же рыжими, как эти скалы, а белая рубашка слегка отдает золотом. Дин открывает глаза, блестит из-под ресниц веселым взглядом, из которого солнце стирает остатки горечи. — Чертов Большой каньон, Сэмми, — говорит он, как будто Сэм и без него не знает, что да, действительно, чертов: не так хотелось, совсем не так. — Не упусти шанс. Пес его знает, когда нас снова сюда закинет. А мечта сбывается лишь однажды, — и хмурится, осознав, какую философскую чепуху ляпнул. Но ведь правда. А Сэм будто и не слышит ничего — все так же не сводит взгляда, серьезного, но беззащитного какого-то. Голубая лента Колорадо вдруг съеживается до размеров рвущейся нитки, известняк выгоревшего оранжевого цвета кругом ссыпается бесполезной породой, а солнце, кажется, падает с небосвода и запутывается у Сэма в волосах. И Дин смотрит на него — на солнце, а глазам уже и не больно. По райскому тематическому планированию, сегодня — это вечер на плато Колорадо, и считать секунды, ожидая, когда на небе зажгутся звезды, бессмысленно. Звездная ночь у них была пару лет назад — прямо на горе Рашмор. Дина закинуло на плечо Джорджа Вашингтона, Сэм оказался неподалеку и чуть поудобнее, на самой башке Линкольна. Им всего-то пришлось спуститься в самый низ: один час, несколько слоев кожи, разодранной в хлам о камни, и порванные почти до сетки джинсы. Дин еще и умудрился разбить себе губы: уже в самом низу поскользнулся и спуск с плеча Вашингтона закончил кубарем. Но остальные двадцать три часа, не деленные, только себе, они отхватили. Из них Дин пятнадцать минут матерился как сапожник: ему все казалось, что у Рузвельта слишком уж довольная рожа и в глазах какой-то намек — как ответ на задачу, которую Дину никогда не решить. А Сэм, оторвав кусок от рукава своей рубашки и смочив его в родниковой воде, мягко, аккуратно обтирал ему окровавленные губы и все чему-то улыбался. Дин так и не смог понять, чему. — Знаешь, — негромко говорит Дин, но Сэм по ту сторону пропасти прекрасно его слышит. — В школе по прыжкам в длину у меня были лучшие результаты, физруки были готовы носить меня на руках. А я… я, черт возьми, упрыгал. Дин встает, нарочито медленно отряхивает джинсы от каменной крошки и дерзко улыбается. Не впервой уже. Сэм, осознав, меняется в лице мгновенно: бледнеет, как снег под красным светом солнца, а глаза становятся огромными — на две луны. Он резко дергает головой и сам подскакивает с места, сжимает кулаки до побелевших костяшек, как если бы мог схватить и оттащить от края. Сланец под его подошвами осыпается, летит все вниз, вниз, вниз… — Даже не вздумай! Разъяренный крик Сэма улетает в долину и оседает где-то в расщелинах, а следом издалека тихим, хрустальным клекотом смеется над его скрытым отчаянием белоголовый орлан. Сэму бы выдрать из его черных крыльев все два с лишним метра размаха, а вместо воска — смолы полно. Только Икара Дин ему не простит, он лучше сам, без воска и крыльев… — Не. Вздумай. Дин не смотрит в ответ и примерно оценивает расстояние между ним и Сэмом: десять футов, пожалуй, и будет, ровно по грани — тут или Цезарем, или никем. И вниз все шесть тысяч. Плюс-минус сотня, если он, рухнув, пробьет своим телом породу. А там и до Ада недалеко. — Не смей мне. — Ну в самом деле… — бормочет Дин, а громко, чтобы Сэм слышал, отвечает: — Я не буду подобен трупу [Перефразировка латинского выражения «Erit sicut cadaver» - будет подобен трупу (или: точно труп), что означает выражение полной покорности, неспособность проявить собственную волю. ], Сэмми, — он делает несколько шагов назад для разгона. — Может, по сценарию и было задумано, что мы как два последних придурка весь день просидим каждый на своей скале и будем со вздохами пялиться друг на друга, и это чертово солнце на заднем фоне. Но режиссер объявил переигровку, — его взгляд леденеет, хотя сердце грохает как сумасшедшее. Немного не так рассчитает, на каком расстоянии от края сделать прыжок, и полет превратится в падение. Если бы сказал, что не страшно, соврал бы самому себе. Черта с два оно не страшно, когда под ним пара миль высоты и бушующая Колорадо, готовая его сожрать, дай он ей малейший повод. — Мне вписки мелким шрифтом читать не давали, — рычит Сэм, яростно сверкает глазами, злой и безумный, как дьявол, но больше этого — испуганный. — Если вдруг на бозоны раскидает — я тебя не соберу. Вот только попробуй. — Именно это я и собираюсь сделать. Еще шаг назад и чуть-чуть вправо. Вот где-то здесь. Возможно. — Я не шучу, придурок! — Сэм не сдерживается: орет, а каньон заглатывает его крик. — Не допрыгнешь ты, а экстерном в завтра — мне! — Отойди от края, Сэм. — Дин. — Ярость гаснет мгновенно, как залитая водой спичка, когда Сэм окончательно понимает: Дин тоже не шутит. Он ведь действительно прыгнет, без крыльев и страховки, а небо будет для него куполом. Тогда Сэм сдается, просит тихо: — Не надо. Так — достаточно. Честно. Черт с ним, с этим днем, сколько их еще будет. Три шага и прыжок. Три. Главное не перепутать. — Осел упрямый! — Как этот, уже не будет, — Дин встречается с Сэмом взглядом, еле заметно качает головой: не переспоришь — и, понизив голос, добавляет их своеобразное мотто: — Рай должен выглядеть чуть-чуть иначе. И — да, — он вдруг сверкает озорным, шальным не к месту и моменту взглядом. — Упрямые ослы не летают. Разве только что на розовых драконихах с длинными ресницами. И, не дав себе больше ни секунды на раздумья, Дин срывается с места. Полет для Икара в конечном счете оказался важнее Эллады. У него не так. Сэм ведь не хуже него знает… В ушах, как барабанная дробь, долбится кровь и визгливо свистит ветер, и крик «Ди-и-ин!» смешивается с этой какофонией в ту же секунду, когда ноги отрываются от края скалы. А Сэму кажется, что между ними все десять парсеков — не футов, что, пока Дин летит, его длинная черная тень танцует на рыжих скалах. И когда через пару секунд тот по инерции врезается в него, сбивая с ног, все еще не верит. Вцепившись в Дина, Сэм падает навзничь, тащит его за собой, сливая его и свою тень в одну. При падении на камень из его легких вышибает весь воздух, но в действительности это такая несущественная херня. Он только и может, что беспорядочно ощупывать ладонями его спину, — там ведь где-то затерялись крылья — шею, волосы и по-прежнему не верить. Сэм чувствует через два слоя тонкой ткани его бьющееся сердце, чувствует быстрое, загнанное, горячее закатного солнца, дыхание куда-то в висок — не верит. — Идиот, ну какой же ты идиот, — яростно, зло шепчет он Дину в щеку и сцепляет руки на его спине сильнее, вжимает ближе. — Все перья пообщипаю, пингвин недоделанный. А в голове мантрой стреляет, бьется одно: «Поймал… Я поймал». Дин чуть слышно хмыкает ему в ухо и, скользнув сухими губами по шее, мягко высвобождается из хватки, скатывается с него и ложится рядом, рука к руке. Он теплый и в свете солнца в самом деле немного золотой. Сэм только сейчас замечает, что в Большом каньоне небо такое же синее, лазуритовое, как река Колорадо. Вот так — рай. Точно.

***

В их Раю нет огней Лас-Вегаса, суетливости Нью-Йорка или рождественских гирлянд Чикаго. В их Раю Белый Дом не скандирует их имена, лепестки роз не летят на них с вершины Эмпайр-Стейт-Билдинга, Пентагон не отдает им честь, а NASA не аплодирует им, глядя через большие экраны. Их Рай пахнет соленым морем, мокрой листвой и немного — дорожной пылью. Их Рай — это холодные брызги на щеках, асфальт, горячий от солнца, и выжженная разделительная полоса. Это теплая, слегка шершавая кожа под ладонями, две беспорядочные, заплетающиеся в одну цепочки следов босых ног на песке и примятая от тел трава. Их Рай почти такой же, как и у многих, но не похож ни на один из существующих. Свой Рай они не выбирали сами. Но они переделывают его под себя.

***

На этот раз мост между ними есть, Радужный, и, можно сказать, буквально. Если в Раю и существует канадский Парадайс-Фолс, то Дин как раз по его сторону в самом начале моста. И на противоположном конце, у границы американского города-тезки, — черная далекая точка: Сэм. И под ними рвется вперед, бушует Ниагара. Это не может быть так просто, но оно просто. Иногда бывает. Мост не рушится под ногами, тросы не обрываются, и им не приходится вытаскивать друг друга из бурлящего течения. На машине, конечно, было бы куда быстрее, но Детки здесь нет. Да и на самом деле так даже… ощутимей, что ли: когда точка на встречке все растет в размерах, потом превращается в размытое пятно, с каждым шагом обретающее цвет и очертания; и через сотни шагов — он. Улыбается, чуть смущенно, как будто видит впервые. Несмотря на то, что ноги Сэма длиннее, они встречаются ровно на середине моста. Наверняка специально подстраивался, романтик хренов. Метафоры же и все такое. — Тут до «Подковы» не так уж и далеко, — Сэм указывает кивком головы куда-то Дину за спину. — Пойдем посмотрим? О вчерашнем они не говорят. Никогда не говорили. — Обратно в Канаду? — Дин поворачивается и убито смотрит на то расстояние, которое только что покрыл. — А набрать меня не мог? Стал бы я тогда сюда переться, подождал бы тебя там. Сэм закатывает глаза и первым переступает границу второй половины моста. — А ты собирался весь день торчать посреди этого моста? Или прыгнуть в Ниагару захотел? Не хватило прошлого полета? Дин проглатывает все слова, понимая, что с наездом облажался. Только, поравнявшись с Сэмом, кидает на него слегка раздраженный взгляд, не желая признавать поражение, хотя уже знает, что сдался с потрохами. Но все равно упрямо молчит. — И еще — да, — Сэм легко толкает его плечом в плечо, но смотрит только вперед. Дин все равно видит его улыбку. — Да. Я знаю. Ты все равно поперся бы. Дин сжимает челюсти и ничего не отвечает. Ну, поперся бы, да, и что? А Сэму ничего слышать и не надо — у него вдруг губы сами расплываются в улыбке до щек, и шаг становится легким и пружинистым, почти полетом. Они идут плечом к плечу по одной полосе. Дин еще помнит, как выглядит Ниагарский водопад ночью, с радужной неоновой подсветкой. Как-то они с Сэмом сюда затесались: то ли по делу, то ли просто мимо проезжали — это уже и неважно. Но он до сих пор не может забыть ту какую-то детскую восторженность, охватившую его, когда он смотрел на то, как вода всех цветов: красная, голубая, желтая, фиолетовая, — с грохотом падает вниз, и вся растворяется в такой же разноцветной дымке. Сэм рядом с ним еле вздрагивает — он тоже помнит. — Давно это было, да? — тихо спрашивает он, но Дин все равно его слышит — даже за диким шумом падающих с огромной высоты потоков воды. Ему не нужно уточнять что: он понимает. Только ответа у него нет. Давно. Много жизней назад. — Сэма Пача помнишь? — Дин смотрит вниз, туда, где вода разбивается о воду и превращается в туман. — Который первым сиганул отсюда и выжил. Дал начало всему пиздецу для садо-мазо, летающим в бочках. О чем он думал, когда прыгал? Сэм неосознанно придвигается ближе, словно Дин вот-вот сейчас перескочит через ограждение и тоже рванет вниз ласточкой, и он должен успеть поймать. — Не знаю, — отвечает Сэм спустя минуту молчания. — Наверное, он пытался найти свой рай или что-то типа того. Мало ли что у этих ненормальных в башке. Дин намек улавливает и только по этой причине не озвучивает вопрос, который собирался задать. Но все равно думает, что, если бы чья-то прихоть была немного более жестокой и Сэм вдруг оказался бы внизу, в самой воронке из пены, он сиганул бы в Ниагару и без бочки. Так что он тоже немного ненормальный. Если честно, Рай окончательно превратил его в маниакального безумца.

***

На Голливудских холмах Дин, вскарабкавшись к Сэму наверх, расписывается черным маркером на последней букве памятного знака. Сэм даже не читает ему лекцию о вандализме и, перехватив маркер, подписывает рядом и свое имя. На букве «W» они вырисовывают свою фамилию — наискосок, слева направо, справа налево — везде, где достают. Сэм выше, так что и подписей оставляет больше, и этим нещадно дразнит Дина весь путь к Голливуду. На Аллее Звезд Дин тщательно выкарябывает острым камнем чуть кривоватую пятиконечную звезду и внутри нее: «Сэм В.». А Сэм на противоположной стороне Аллеи ярко-желтым мелом рисует большое, от края до края, солнце — оно тоже звезда, — а вместо лучей: «Дин».

***

Дин помнит это место только потому, что его, пусть и в земной проекции, помнили колеса Импалы. И синие-синие хребты Аппалачей справа он узнает сразу. Но сказать наверняка, на какую милю автомагистрали его занесло, не может: Блу Ридж Парквэй тянется почти на четыреста миль. И на какой-то из них Сэм. Он должен быть. Звать его бесполезно, Дин знает, даже пробовать не стоит. Он пытался первые раз сто, только ни черта не срабатывало, и совиной почты ждать было неоткуда. Он находил его сам, — сдирая ногти, разрывая ладони, ушибая пальцы, — и почти сразу. Иногда — Сэм. И всегда набрасывался со спины, закрывал ладонью глаза, шутливо спрашивал: «Угадай кто?» А Дин отделывался одним и тем же: «Придурок», — кожей чувствуя, как быстро, неистово колошматится сердце Сэма в его груди и как сбивается с ритма дыхание. Заново учились дышать — вместе, тайком друг от друга. Так что Дин, когда решает идти на север, полагается только на свое чутье — оно не подводило раньше. На половине первой мили он снимает с себя ботинки и несет их в руке. Асфальт под ногами даже не колется, гладкий, как лед, только теплый. Слева, прямо от обочины — утесы, все заросшие зеленью, справа — пропасть из леса, которая оканчивается стеной голубых хребтов в десятках миль от трассы. На разномастные пейзажи ему плевать, это Сэм всегда давал слабину. Там где-то был раньше утес, смахивающий на голову лошади. Нужно показать ему. Что сорвался на бег, Дин понимает только тогда, когда от смазанной желтой разделительной полосы под ногами начинает рябить в глазах, но останавливается уже на самом лимите: легкие разрываются от недостатка воздуха, а пятки горят, будто только что выбивали искры из асфальта. Ему приходится вцепиться в ограждение, чтобы не рухнуть. Рай Раем, а физиология все та же. Он дает себе передышку только в две минуты. У Сэма шире шаг, и, если он тоже повернул на север, догнать его будет нелегко. Ему бы чертов велосипед. Хотя бы. Через полтора часа — по ощущениям — он со злостью швыряет за обочину ботинки. Все равно завтра весь день нагишом, из одежды только кровь, море крови, а потом что-нибудь под него новое подгонят, по новой моде на двадцать четыре часа. За его спиной остаются десятки поворотов и мили тянущейся разделительной полосы. В горах холодно, по всем законам, но его рубашка мокрая от пота, хоть выжимай, а джинсы неприятно липнут к ногам — неважно, черт, так неважно. Он стрелой мчится вперед, а кажется, что стоит на месте. Он уже давно должен был найти Сэма. Давно. В следующий раз Дин останавливается только через пять миль, и тогда уже липкий страх никак не замаскировать раздражением. Он не позволяет себе задумываться, но оно все равно стучит, грызет в голове само: в Аду все-таки прокачали свои возможности и на полную мощность врубили симуляторы, в сюжет которых посвящать их, конечно, не стали. Лучше уж жаровня. — Дин! Дин, споткнувшись, резко тормозит — как натыкается на невидимую стену. Пытается дышать тише, но от долгого бега он словно загнанная кобыла, сердце отбивает чечетку прямо в ушах. Он разворачивается так быстро, что мир не успевает за ним и просто разбивает его на стоп-кадры. Крик повторяется, тихий, чуть слышный, но Дину не спутать его ни с чьим другим, и никакие симуляторы... К чертям. Он срывается обратно с места как спринтер. Магистраль огибает утес, за ним десять миль никаких поворотов, сплошная прямая, уходящая за горизонт. Если это Ад и он сейчас сам заводит себя в пасть акулы, надевает на себя капкан… пусть. Значит, за ним — Рай. Чтобы обежать утес, нужно две минуты, обогнать собственное сердце и — главное — вылететь на встречку. Когда перед Дином, наконец, появляется лента трассы, он еле сдерживает рвущийся наружу смех. Потому что вот он, в какой-то невзрачной половине мили от него, несется навстречу как сошедший с рельсов поезд, неукротимо, стремительно, не остановить, и так глупо и отчаянно размахивает руками. — Ди-и-ин! Сейчас, когда так близко, Дин не может сделать больше и шага; согнувшись пополам и упершись руками в колени, он диковато улыбается, от улыбки губы как пластилиновые и почему-то дрожат. Сэм влетает в него, как боулинговый шар в кеглю, через какое-то мгновение, растянувшееся на вечность, и окутывает собой со всех сторон. Дин удерживается на ногах, хватается в ответ, сминая рубашку на его спине до побелевших костяшек — иначе рухнет к чертовой матери от усталости. Сэм такой же мокрый, как и он, даже с волос капает, по шее стекает; он пахнет потом и хвоей, и липкий, как смола. — Догнал… Я догнал, — Сэм что-то лихорадочно, бессвязно бормочет ему в плечо, какую-то бессмыслицу, слова прыгают и скачут, как пьяные, а Дин и не вслушивается. Неосознанно подставляет лицо под беспорядочные, короткие, жадные поцелуи — они как бабочки, легко, мягко: в веки, щеки, виски, губы — и жмурится, пробуя своими собственными обветренными губами соленую, терпкую кожу. И как-то оно иначе, каждый раз иначе, а все равно — рай. И вроде бы надо, да, одернуть, обозвать девчонкой, не со зла, шуткой, выпутаться из его конечностей, отпустить — надо, вот только язык почему-то не поворачивается и сил никаких нет. Ни-ка-ких. А пальцы, сжимающие ткань, немеют до судороги. — У тебя же ноги… длиннее, — выдыхает Дин хрипло — от долгого бега. — Где тебя носило так долго? — Идиот, это ты направление перепутал, — Сэму хочется сказать это зло, только ни черта не выходит: голос на последнем слове предательски дает петуха. Главное, не представлять то, другое: как рванули бы в разные стороны друг от друга, словно от огня спасаясь, и так и не поняли бы. Он медленно отстраняется, как по частям себя отклеивает, выдирая с мясом, делает шаг назад, но рука по-прежнему липнет к груди, там, где у Дина сердце: тихо, спокойно. Дин смотрит в его бледное лицо и лихорадочно блестящие глаза — панику все еще не смыло. — Я думал уже повернуть назад, орал тебя полдороги… Какого хрена тебя понесло на север? Дин неопределенно передергивает плечами, мрачнеет: если бы знал, почему рванул не туда. И их два часа остались выжженными следами на том асфальте — он сам выбивал искрами из-под своих ног. Взгляд Сэма смягчается мгновенно, и только где-то в самой глубине тонкой дымкой оседает сожаление, Дину оно как вилы под дых. — Пойдем? — тихо спрашивает Сэм. — Может, успеем дойти до Шенандоа, если близко. Двинем на Скайлайн-драйв, сделаем тебе корону из желтых листьев, — он улыбается, и глаза снова светятся, как прежде. — С места больше не сойду, — мотает головой Дин. — Дорогами и синими хребтами сыт по горло. Давай я тебе лучше покажу… лошадь. Сэм смотрит Дину за плечо, на утес, который и правда чем-то смахивает на лошадиную голову, и деревья на нем как грива. Они садятся прямо на асфальт поперек разделительной полосы, спинами к горной цепи, и Дин долго, пока с деревьев не начинает опадать листва, рассказывает Сэму легенду об этой лошади: она, несчастная, осталась здесь, так и не сумела найти свою дорогу.

***

В отличие от Рая, у их Ада сценарий всегда один: одни и те же пытки, одни и те же лица, все те же ржавые цепи. Они даже приспособились, в какой-то мере привыкли. К тому, что хочешь-не хочешь, а орать все равно придется — так легче и, наверное, даже быстрее. К тому, что, пока ты распят на дыбе-подвесе, стоит делать вид, что больнее куда больше, чем есть на самом деле. Тогда они растягивают этот вид пытки, и дыба-ложе откладывается на какой-то, хоть и небольшой, срок, — а на ней хочется подохнуть уже спустя пару секунд. К тому, что колесование намного милосерднее гарроты: когда сразу — оно всегда проще. И к тому, что слышать его дикий крик где-то совсем рядом — самая изощренная пытка из всех, что придумал им Ад. Раны от нее не залечиваются. Никогда.

***

У этого поезда больше нет направления, а у станции — названия. Дин с минуту молча таращится на кожаные, пахнущие новизной сидения, а потом начинает продвигаться вперед по вагону. Он застрял в самом хвосте, так что спустя пять раздвигающихся в стороны дверей он устает считать. И только дойдя до кабины машиниста, понимает, что траектория, ранее казавшаяся стальной и единственно верной прямой, ведущей по рельсам, все-таки свернет на ломаную. Перрон тоже пуст. Сверху через застекленный арочный потолок пробивается солнце и, отражаясь в окнах вагонов Acela Express, причудливыми узорами разрисовывает мраморную поверхность. Сколько здесь путей, Дин не знает, но он почти уверен, что каждый перекрыт составом. Он заворачивает в первую открытую дверь в поезде слева от него и на пробу проходит шесть вагонов вперед, затем, вернувшись, еще шесть в противоположном направлении. Прежде чем заскочить в следующий, он около мили идет по перрону, громко шаркая подошвами и глубоко засунув руки в карманы джинсов. Четвертый поезд он перебегает поперек, даже не задумываясь о том, чтобы проверить хоть один вагон. На пятом у него возникает ощущение, что они с Сэмом носятся туда-сюда по перронам, проскакивая через поезда, и разминаются где-то буквально на секунды: как Марио и Луиджи, проваливаются в зеленые трубы по разным мирам. Он останавливается на одной из платформ и ждет, не встречающий и не провожающий, просто — ждет, а перед глазами почему-то тот чертов японский рыжий акита-ину и одинокий тополь, от весны к зиме умирающий и рождающийся вновь. Глупость же несусветная. Спустя две минуты, бормоча проклятия себе под нос, Дин несется в здание вокзала, чуть ли не перелетая через загораживающие его дорогу вагоны. А где-то в глубине свербит и дерет неуместным, дурацким весельем: наверняка каждый когда-нибудь мечтал гаркнуть что-нибудь от души по системе громкоговорящего оповещения. Он тоже — в далеком-далеком детстве, мимолетно и, скорее, ради шутки. А сейчас даже отнекиваться не придется. Имя Сэма и так звонкое, звучное, а если через громкоговоритель… Дин от неожиданности чуть не проваливается в дыру между платформой и вагоном, когда совсем рядом раздается оглушительный и, кажется, истеричный слегка гудок поезда. Такое протяжное, фальцетом, совершенно сэмовское «Ди-и-ин!», только переведенное на механический язык. Дин мог бы почувствовать себя уязвленным за то, что не додумался первым, но он смеется, пока возвращается на два перрона назад, смеется, когда недалеко от него из головы состава наружу чуть ли не вываливается Сэм, взлохмаченный и отчего-то перемазанный мазутом. Смеется, даже когда Сэм в отместку рисует что-то черной жижей на его лбу. До системы громкоговорящего оповещения они все-таки добираются. Дин на всю станцию фальшиво голосит что-то из репертуара «Аэросмит», а рядом Сэм, пряча клейкую, неуемную нежность, снисходительно улыбается: вроде только самыми краешками губ, а улыбка говорит за него громче, чем мог бы рассказать самый мощный динамик.

***

— Да вы, блядь, издеваетесь. Им решили украсить самую вершину одной из опор моста «Золотые Ворота». Дин вглядывается вниз, в пустую трассу, которая с такой высоты кажется узкой серой полоской ткани. На пролив смотреть еще дерьмовее: сразу вспоминается статистика со всеми самоубийцами, которые, прыгнув с моста, расшиблись о воду. Дин сомневается, что, если прыгнет он, это засчитается за самоубийство, но проверять не хочется. Да и Сэм вряд ли его по головке погладит. Дин видит его сразу: конечно, он в самом низу моста, на проезжей части; черная точка, которая, как муравей, не стоит на месте. Сэм носится вперед и назад, не увеличивая своего расстояния, и Дин приходит к выводу, что он его увидел и теперь наверняка матерится, пытаясь найти решение. Или просто бесится. Дин решение знает, оно очевидно: спуститься по одному из несущих тросов, надеясь только на удачу и на два свисающих по бокам кабеля и наплевав на то, что всего лишь один крошечный шаг в сторону — и он полетит вниз долго и счастливо, до самого Ада, раньше на сутки. Вариант проторчать весь день здесь он посылает к черту еще на стадии зарождения мысли об этом. Странно, что Сэм до сих пор не пытается карабкаться наверх. Высота запредельная. Перепрыгнуть — это одно, но спускаться по округлой скользкой хреновине — совсем другое. Никакой здравомыслящий на это не решился бы, но Дин по этому поводу и не парится: не его категория здравомыслия. Главное, не смотреть вниз, он помнит это правило. Только загвоздка в том, что здесь не смотреть вниз невозможно — ему нужно попасть в этот самый низ. И еще он помнит, что первый шаг самый сложный, и, если надолго застрять на месте, вряд ли потом решишься идти дальше. Так что Дин глубоко вдыхает, как перед прыжком в бездну, что в какой-то мере правда, и осторожно ступает на трос — боком, хватаясь за кабель двумя руками. До второго кабеля не дотянешься, хотя так, удерживая равновесие с двух сторон, идти было бы намного проще. За это удобство наверняка пришлось бы доплачивать, так что к черту, и так доползет. Черная точка внизу замирает на месте: Сэм не дурак, мгновенно просек, куда его понесло. Дин осторожно переступает с места на место, подошвы противно скребут по металлу. Он не зацикливается на шагах, а думает о том, в каких красочных выражениях Сэм сейчас описывает его поведение. Дин с легкостью представляет его лицо с забавной смесью ярости и паники; как он, обхватив голову двумя руками, вцепляется в волосы и — обязательно — быстро, нервно пристукивает носком правого ботинка по асфальту, а потом снова начинает метаться туда-сюда. — Падает Лондонский мост, — бормочет Дин сквозь стиснутые зубы. — Падает, падает вниз. Падает Лондонский мост, моя милая… — левая нога вдруг соскальзывает с намеченной траектории, и только то, что он до боли обеими руками вцепился в кабель, останавливает его от полета. Дин застывает на месте, дожидаясь, пока сердце прекратит долбиться прямо в ушах, затем, отняв одну ладонь от кабеля, вытирает ее о джинсы, потом делает то же самое и со второй. Глубоко вдохнув, он продолжает спуск. — …хренова леди. Чем ниже трос располагается к мосту, тем круче становится угол отвеса. На мгновение Дину приходит сумасшедшая идея усесться на задницу и покатиться вниз, как с горки. Действительно, он подумал бы, если бы трос состоял из одного пролета, но десятки сварочных швов на пути вниз, которые ему приходится переступать с величайшей осторожностью, чтобы не сверзиться к чертям, отбили бы ему все, что только можно. — Построен он на решетках железных, решетках железных, решетках железных… — пересохшими губами напевает он и сглатывает вставший поперек глотки колючий ком. — Моя милая леди…[Часть из английского детского стишка «London Bridge Is Falling Dawn» («Лондонский мост падает»).] Он успевает проговорить этот глупый стих от начала до конца раз тридцать, не меньше, прежде чем, еще пару раз чуть не сорвавшись, добирается до самой приближенной к мосту части троса. Дальше — прыгать, но эта высота совсем ничтожна по сравнению с той, что он только что преодолел. Дин запрещает себе смотреть куда-либо, и тем более на Сэма: тот давно перемахнул через низкое ограждение, отделяющее проезжую часть от пешеходной, и теперь стоял рядом с опорой, на которой висели телефон и табличка с ободряющими словами [Таблички расположены вдоль моста рядом с телефоном, по которому потенциальные самоубийцы могут связаться с консультативным кризисным центром. Надписи на табличках сообщают: «There is hope. Make the call. The consequences of jumping from this bridge are fatal and tragic» («Надежда есть. Позвони. Последствия прыжка с этого моста фатальны и трагичны»).]. Надежда есть, не поспоришь. Только позвонить вот некому. Когда ноги Дина касаются, наконец, твердой поверхности, тогда они его и подводят: он рушится на асфальт, как подрезанная марионетка, сильно ушибая коленные чашечки. Перед глазами вспыхивают искры и звезды, которых нет, танцуют ча-ча-ча. Сэм привычно возвращает мир на место за считанные секунды. Тут же падает рядом, на колени, впритирку, хватает за воротник и заглядывает в глаза — своими, огромными, потемневшими от волнения. А сам серый-пресерый, как старый пергамент, и мелко трясется, будто это он сейчас без страховки полз по скату. — Не налетался еще? — У Сэма ладони шершавые, колются, а на пальцах откуда-то мозоли, хотя ведь леченый только пару часов назад. На подушечке большого пальца кожа отшелушилась слегка, отошла верхним слоем, Дин чувствует это бьющейся жилкой на шее. — Не будешь подобен трупу, говоришь, да? А из меня вот, знаешь, неплохо лепится. Ты, придурок. Я сразу ведь понял, еще когда на самом верху тебя увидел. А если бы… — Сэм не договаривает, прикрыв глаза, содрогается такой же рябью, какую Дин видел в проливе. Только с виду спокойная, тихая, а нырнешь — и насовсем. Дин просто позволяет времени застыть. — «А если бы» мы на Земле оставили, королева драмы, — негромко отвечает он. — Все одно: встретились бы завтра, хоть так, хоть так. Только… — он мотает головой и тоже заглатывает оставшиеся слова. — Давай уберемся нахрен с этого моста. Сэм еще секунду шумно, горячо дышит ему в шею, а потом тянет его на себя. Они поднимаются с асфальта, медленно, как два древних старика, — колени саднят у обоих — и бредут в сторону безмолвного Сан-Франциско. Солнце смотрит в их прямые спины и лучами не может отделить одну от другой. Дин не считает время, как и шаги. Да что — только. Сэм не хуже него понимает. Вершина мира — это еще не рай. Иногда в нем всего каких-то шесть с лишним лохматых, прилипчивых футов.

***

…Ад почти не вспоминается и словно сгорает.

***

Потом это Манхэттен, Эмпайр-Стейт-Билдинг, и спускаться приходится Сэму — с девяносто восьмого этажа на двадцать четвертый, и в отличие от Дина, ему дарован скоростной лифт. Так что они как дети полдня катаются на лифте, с первого этажа на последний, снизу вверх и наоборот, до тех пор, пока лифт, психанув, не замирает где-то между этажами и не потухает. За то время, пока они сидят в темноте, Сэм успевает выиграть у Дина в «Города» десяток раз (ну конечно, Дин поддавался — и зачем?) и отыскать быстрое, действенное лечение его клаустрофобии. В кромешной тьме, правда, он промахивается несколько раз мимо, горячо и мокро тычется сначала в лоб, в нос, потом в подбородок, а Дин только отфыркивается, как щенок, которому в нос попала вода, и язвит до тех пор, пока Сэм не затыкает его требовательным поцелуем. Темнота оголяет нервы до разрывающихся под кожей фейерверков и сорванного дыхания. Они видят, словно мимолетно выхватывая софитами силуэты, редкими секундными вспышками, видят — не глазами, а прикосновениями, ладонями, собирающими пот с выгнутой спины и закрытых век. Слышат — губами, прижимающимися к запрокинутой в сладкой истоме шее, на которой быстро, спешно бьется сама жизнь, к груди, где под поцелуями рвется на свободу сердце, к губам, выдыхающим на грани стона одно-единственное имя, нетерпеливо, яростно. Они дышат не спертым душным воздухом — друг другом, выпивая до дна, досуха, и вновь наполняя собой. Движутся единой плавной линией, в синхронном ритме, как приливные волны, — разбиваясь кожей о кожу, сплавляясь в одно. Каждый раз оно по-разному, но по-прежнему рай. Когда в лифте снова зажигается свет и с лязгом открываются двери, они из него выкатываются спутанным клубком и дальше так же по мраморному полу в конец лифтового холла. Врезаются в какую-то офисную стойку, и сверху на них нескончаемым дождем сыплются многочисленные папки с бумагами, ручки, блокноты, степлеры и настольная лампа — к счастью, Сэм успевает дернуть Дина на себя, прежде чем та приземлилась бы ему на голову. Оставшееся время они делают бумажные самолетики из отчетов и накладных и запускают их с семьдесят пятого этажа — вниз, вниз и вниз. В дом Винчестеров их закидывает намного позже, и никто из них даже не удивляется, странно даже, что пока без лабиринта обходится. Сэм застревает на первом этаже, Дин на третьем. Передвигаться по чересчур узким коридорам проблематично, особенно Сэму, которому еще и приходится сильно пригибаться, чтобы не собирать макушкой все потолки. Дину хватает терпения только на пятьдесят две комнаты, на сто дверей, открывающихся в стены, три лестницы, ведущие в потолок, и он плюет на приличия. Он выбивает окно на втором этаже (настоящее находит с двадцать пятой попытки) и выкатывается на крышу террасы, а оттуда сигает на газон. Сэм выбирается из дома честно, через парадные двери, вместе с куском перил в одной руке и штукатурки в другой, а потом долго ругается, выбирая из волос Дина крошки витражного стекла. Дин стоит, запрокинув голову, и жмурится от солнца и ощущения шершавых пальцев на коже, как сытый, довольный кот. А потом, словно очнувшись, шипит и ершится — тоже как кот, ну еще бы. Газон под ними мягкий, как пух, зелено-изумрудный, хризолитовый, и, кажется, забывшись, на нем можно лежать вечно и размышлять о том, что такая архитектура им, возможно, тогда бы не помешала — ни одна тварь не сумела бы достать. Скалистые горы. Бруклинский мост. Долина Смерти. Сент-Питерсберг. Центральный вокзал Нью-Йорка. Башня Дьявола. Перл-Харбор. Снова Ниагара. И огненные прочерки между ними — больно, но коротко, быстро. Однажды — никто уже и не вспомнит когда — на Виргинских островах, Дин появляется на самом берегу Тихого океана и чувствует пальцы Сэма, касающиеся его собственных под слоем песка. После их и не разбрасывает. — Ты был прав, — говорит Сэм через целую бесконечность, за которую пролив Золотые Ворота так и не успевает высохнуть. — Отсюда видны все звезды. А до рая можно дотронуться.

***

Впервые Сэм не появляется в Санта-Крузе — вот так запросто, — а Дин рушится с высоты прямо в волны океана, потом долго отплевывается и, пока идет до берега, несколько раз поскальзывается на скользких камнях. Вода смыкается над головой, душит, дно под ногами проваливается, но он упрямо тащится вперед и падает на берег, а песок под телом похож на мелкие гвозди. Огромное солнце размером с Юпитер наполовину скрыто за горизонтом, только из-под водной глади выглядывают неясные блики. Конечно, закат. Небо от него кроваво-красное, местами алое. Конечно — это закат. Глазам больно, и вода кругом слишком соленая. На песке несколько цепочек следов, заплетающихся, пьяных, от пальмы до пальмы, — но все его. Под конец дня Дин больше не сомневается: в Аду раскошелились на симуляторы, и они с Сэмом теперь для них как лабораторные крысы. Это его успокаивает самую малость, и впервые он с нетерпением ждет окончания райского дня. Неподвижно сидит на самом берегу, прямо в джинсах на мокром песке, и приливные прохладные волны касаются кончиков его пальцев, посылая колкие неприятные мурашки по телу, но он так и не отрывает глаз от горизонта. Он только позже замечает то, чего никогда до этого не случалось, уже под самый конец: что небо из кроваво-красного стало черным, в тусклые блестки, а луна почти такая же яркая, как и солнце. Под веками сереет, и серость эта жжется каленым железом на самой изнанке. На мгновение Дину кажется, что Сэм здесь, просто его не видно. Рай — один. Их двое.

***

Кто прав, кто виноват, Дин не разбирается: хотя он сразу видит по их поганым ошарашенным рожам — они удивлены не меньше него тем, что Сэм не явился на рандеву. Оно-то Дину и на руку, а может быть, дело всего лишь в том, что в каждом пункте их сделки была везде прописана цифра «два». И слово «вечность» — оно тоже там было, самым значимым, красным, жирно-подчеркнутым. Но оказалось: фальшивка. И как кто-то вдруг перерезает сдерживающие ниточки: теперь он может сделать с ними все то, что они делали с ним и Сэмом на протяжении миллионов лет или больше, и в его распоряжении будет вся боль мира, только кажется, что стоит коснуться металла, и он оставит ожог. Но Дин играет с ними, как злая избалованная кошка: лапами расшвыривает из угла в угол, тягает за хвосты, подбрасывает кверху и с любопытством смотрит, как они трепыхаются из последних сил, полумертвые, усталые. Каждому из них он задает один и тот же вопрос, а они умирают в ответ. Прежде чем уйти, Дин включает запись их с Сэмом криков и выкручивает громкость на максимум. У этой пленки длина в число с семью нулями и непрекращающийся повтор. Для того чтобы Ад, наконец, познал адские муки, не так уж и много ингредиентов требуется: двадцать четыре часа и один Дин Винчестер-без-брата. …Ад не забудет его даже тогда, когда перестанет существовать.

***

На небесах идет дождь, льет как из ведра целый день. Такие дни бывали редко, но все же проскальзывало — наверное, раза два-три в сотню лет. Сэм в такие моменты превращался в большого ребенка: снимал ботинки и босиком носился по лужам на асфальте, расплескивая брызги на несколько футов вокруг. Дин только закатывал глаза и уходил к деревьям, пахнущим свежестью и мокрой листвой, которая прятала его улыбку. Дождь был всегда теплым и с радугой — грибной. Сэм собирал его в сложенные ковшиком ладони и, подкравшись сзади, выливал Дину за шиворот — тогда Дин добровольно выскакивал из своего укрытия и сам становился ливнем, даже быстрее. И Сэм подставлял ему свое лицо, шею, ладони, спину — охотнее, чем каплям с неба. Этот же дождь холодный, как вода из Северного Ледовитого, как снег на вершинах Кордильер, в котором они тонули; а в тучах постоянно грохочет гром. Дина возвращает в Голливуд, и ему снова приходится карабкаться по холмам. Зачем — он не знает сам, оно бессмысленно: Сэма нет, но он цепляется за влажную почву, забивая под ногти грязь, расцарапывая руки в кровь о камни, и упрямо ползет наверх, пока ливень хлещет его по щекам, как плетью. Надпись HOLLYWOOD теперь выглядит как HWD. Остальные буквы, покореженные, некоторые сломанные пополам, валяются внизу у подножия холма. «W» осталась такой же, как и была, только немного посерела от времени. Дин долго смотрит на поблекшие от прошедших лет и от воды многочисленные «Winchesters» на ней. Те, что писал Сэм, более заметны, чем его собственные, — хотя он помнит, с какой силой давил на маркер. Изогнутая, покривившаяся «D» сильно шатается, противно скрипит от ветра, держится из последних сил. Кажется, вот-вот рухнет. Дин забирается по стойке, на которой крепится вся эта долговечная австралийская сталь, и какое-то время просто глядит вниз, не мигая, а потом с протяжным яростным криком изо всех сил долбит по конструкции металлической балкой, рискуя сорваться вниз. Рыча, как зверь, дубасит огромную, в семь раз выше него, букву до тех пор, пока она, наконец, не поддается и, со стоном оторвавшись от последних крепежей, медленно не начинает заваливаться вниз, вниз и вниз — к подножию холма, ломая кусты и забирая с собой землю. «H» с визгливым стоном падает сама, и Дина не накрывает создавшимся оползнем только потому, что он успел уйти достаточно далеко. Он даже не оборачивается. Понимает, что не сможет найти сил на то, чтобы смотреть, как рушится и самая последняя, та самая, буква, но к тому времени, как он доходит до Вайн-стрит, грохота так и не слышит. Его выбитая в граните звезда все на том же месте — что ей сделается — и Дин до конца дня сидит на корточках возле нее, гладит ладонью по сколотым неровным контурам. А то желтое солнце давно стерлось, потухло под грязью и пылью. Дождь льет, льет без конца.

***

Когда их с Сэмом сюда забросило, была весна. Великие равнины утопали в ярких цветах, и нестись по прерии в этой разноцветной кутерьме слишком смахивало на сюжет мелодрамы для домохозяек, но все равно — неслись. Теперь огромные просторы охвачены огнем, желтая увядшая трава, корчась, исчезает в пламени, и небо не может пробиться через серо-черную мглу. Дин задыхается, давится дымом, но бежать некуда, всюду, куда хватает глаз, красно-рыжая стена. Да и нет никакого смысла бежать. За Средним Западом его ожидает все тот же пепел от Рая. Так что он просто ждет. И когда кажется, что уже все, когда огонь кольцом подступает почти к самому лицу, он оказывается внутри наполовину развалившейся короны Статуи Свободы и смотрит сверху вниз на отломанную руку с факелом, медленно утопающую в гавани. …Дин понимает уже намного позже, лет через сто, когда от Эмпайр-Стейт-Билдинга остается один торчащий из асфальта поломанный шпиль, в Диснейленде Микки Маусу отрывает голову, а Плуто — все четыре лапы, что Ада больше нет. Он все еще помнит о нем только потому, что там они были вместе. Странное дело, на самом-то деле (и в действительности эгоистичное): когда то, что раньше проклинал, вдруг начинает видеться немного в райском свете. На самую малость. Мост «Золотые Ворота», разломанный пополам, медленно ржавеет, сгнивает под водой, а рыбы бездушно таращатся своими большими глупыми глазами на искореженные коррозией таблички у телефонов: «Надежда есть. Позвони».

***

Дин зовет Сэма очень редко, но если зовет, то всегда так, что срывает горло, а потом только хрипит, как резиновая игрушка, из которой уже спустили весь воздух. Когда он попадает обратно на Блу Ридж Парквэй, то идет, не задумываясь, на юг. Вдоль всей встречки в асфальте тянется рваная трещина, шириной почти с его Импалу. Время от времени ему приходится перебираться через завалы утесов, рухнувших прямо на трассу, и один раз, сорвавшись, он вываливается за обочину, но вовремя успевает схватиться за ограждение. Разодранные пальцы соскальзывают, жгут болью, хочется отпустить и дождаться, наконец, приземления, но он стискивает зубы, вытягивает себя обратно на асфальт и, прихрамывая, сгорбившись в три погибели, идет дальше. Все ждет впереди тихого, отчаянного: «Ди-и-ин!», но слышит только грохот еще одной обрушившейся скалы за спиной. У падающих в пустоту камней странный, какой-то знакомый до боли, звук. Наверное, так рвется по последним ниткам вера. До парка «Грейт-Смоки-Маунтинс» он дойти не успевает. Его вышвыривает в другой, в почти двух тысячах миль отсюда, и если Хаос все-таки существует — это его берлога. Почти каждое дерево в нацпарке «Секвойя» валяется на земле, из-под некоторых торчат обломки домов и заборов, рядом со многими хвоя утонула в красном. Дин старается не думать о том, сколько трупов зверей погребено под этими стволами. Он тратит полдня, обходя наваленные громадины, ему приходится сделать крюк в десять миль минимум, но он все же добирается до рощи «Гигантский лес». «Генерал Шерман» [Экземпляр секвойядендрона гигантского, растущий в национальном парке «Секвойя» в Калифорнии. На данный момент является самым большим по объему деревом на планете (но не самым высоким): объем ствола оценивается в почти полторы тысячи квадратных метров и в 1900 тонн.] повержен и сломан немного выше корней. Ствол у него внутри пустой, зияет черной непроглядной бездной диаметром в ширину нескольких фур. Дин подходит к самому основанию, замерев, встает в начале уходящего словно в бесконечность тоннеля и смотрит в лицо тьме. Тьма ему насмешливо улыбается и зовет с собой, прижимая к своей груди его ошметки. — Сэ-э-эм! Бездна повторяет за ним тихим эхом.

***

Он встречает последний день в Большом каньоне — в тех руинах, что от него остались, — и, щурясь, смотрит, как медленно, лениво встает солнце над разрушенной, заваленной скалами, долиной. Все кругом в охре и жженой сиене, тускло и размыто, словно неуклюжий художник разлил по камням блеклость и стер с лица земли всю броскую, живописную киноварь. Когда-то лазуритовую ленту Колорадо передавило, разорвало, и земля разошлась по швам. Знаешь, Дин, я сначала боялся… думал, не смогу вытерпеть, растопчут к чертовой матери, растерзают, и собрать обратно уже будет не из чего. Но потом понял, и все стало до ненормального нелепо. Да и тем более… К черту. В конечном итоге, ведь единственный настоящий ад — тот Рай, в котором тебя не будет. Глупо, да? Знаю, глупо. И пусть, ладно — девчонка. Глазам больно, больно чертовски — до слез, но он ни на секунду не отрывает взгляда от поднимающегося светила. Молниеносным ослепительным взрывом остальной мир заканчивается на рассвете. Рассвет. Ну конечно — это рассвет.

***

Под ногами — звезды. Сотни, тысячи, мириады крошечных светлячков на черной бесконечности, от них рябит в глазах и кружится голова. Дин поднимает взгляд, и снова они. Он трогает одну из них: она холодная и острая по краям. А другая — как жидкий сгусток блесток, растворяется в его ладони и рассеивается сверкающей пылью. Самую яркую и большую звезду Дин замечает не сразу. Она слепит чистейшим белым светом и с каждой секундой увеличивается в размере. Так глупо и отчаянно размахивает руками, сотканными из сияния, и кричит громко, надрывно: «Ди-и-ин!» Сэм светится. Господи, как он светится. Голые пятки утопают в черном шелке, и миллионы светлячков взлетают вверх, когда Дин срывается с места. Но Сэм снова успевает быстрее — шаг у него по-прежнему шире, чем у Дина, и ноги длиннее, а встречаются все равно на самой середине неба. Он слегка встрепанный, и дыхание у него горячее, как тысячи солнц. Дин вцепляется в его плечи с силой небосвода, удерживающего свои звезды, и вдыхает в себя запах — не забытый, не стершийся со временем, — запах дома, целого мира и рая. И верит. — Нашел… Я нашел, — лихорадочно шепчет Сэм за двоих, сжимая в руках края его футболки, мажет губами по виску и смотрит, не отрываясь. Взгляд у него вечный, губы у него все такие же теплые, поцелуи, будто бабочки, от них, как и тогда, мурашки по телу — словно сотни крошечных колючих жемчужин: лучистыми бликами. — И где тебя носило так долго? Мотался как неприкаянный столько лет… А наверх посмотреть не додумался. Дин издает смешок — как перезвон колокольчиков, оседающий в какой-то далекой туманности. Летающие обрывки маленьких и больших планет похожи на пережаренный, сморщенный попкорн, которым они швырялись друг в друга, сидя когда-то в огромном пустом зале Радио Сити Мьюзик-Холла. Попкорн был слишком сладким для соленого и пах не горелым, — а чем-то хрупким и нечаянным, похожим на забытое счастье. Обрывки сталкиваются, перепутываются, склеиваются и расходятся вновь. Здесь и время течет иначе: наоборот, с конца на начало, расплетая свои нити, — и только теперь Дин понимает, почему сгнивающий изнутри мир раскидал их именно так. — А набрать меня не мог? — он незаметно, украдкой, улыбается Сэму куда-то в шею, и его собственное сияние мгновенно разгорается небесно-голубым — еще сильнее. — Я бы хоть примерно знал, в какую сторону переться. Без указателей… — осекается, на мгновение закрывает глаза и добавляет еле слышно рваным, надсадным выдохом: — Я, черт возьми, так… И без дракона. Через всю гребаную Вселенную. Сэм вдруг вспыхивает ярче, чем сотня сверхновых, — глазам совсем не больно, ничуть — и шепчет в самые губы: — А я — через всю Вселенную и обратно [Аллегорическая отсылка к известной во многих странах детской сказке Сэма Макбратни «Guess How Much I Love You», в которой Зайчонок рассказывает Зайцу-отцу, как его любит, сравнивая свою любовь с расстоянием. В конце сказки Зайчонок произносит: «Я люблю тебя до самой луны», а Заяц ему отвечает словами, впоследствии ставшими в своем роде крылатыми: «И я люблю тебя до самой луны… и обратно». ]. И сверкает веселым, шальным взглядом, словно вызовом: переспоришь? Мог бы. Впереди еще сотни, тысячи парсеков, квадриллионы световых лет, но Дин ничего не говорит: успеет. Времени — вечность. И как-нибудь расскажет другую историю про ту лошадь, которая, найдя дорогу, вырвалась в прерии, на свободу. Вплавившись ближе, он окутывает своим светом, сливает их в одну бесконечность, что, быть может, не погаснет даже тогда, когда все оставшиеся миры забудут свое название. А Сэм беспорядочно сцеловывает звезды с его щек. Клубящийся Млечный Путь за их спинами как река Колорадо в Большом каньоне — сшивает небосвод, не дает ему разорваться. Рай — не на небе. Он — небо, необъятное, бескрайнее. Неделимое. Одно на двоих.